– С ума сошел?! – выкрикнул я, хватаясь за подлокотники ложемента.
Артур не ответил. Я чувствовал, как все его существо излучало сквозь оболочку эскомба флюиды непримиримости.
– Если я тебе в тягость, так хоть себя пожалей!
– Ремень застегни, – отрезал пилот.
То ли мой окрик подействовал, то ли Кубакин и в самом деле решил себя пожалеть, но аэр постепенно выровнял крен и добрал безопасную высоту. Теперь мы шли над сильно кратерированной местностью, изрезанной извилистыми каньонами. В каньонах зловеще курился туман. Гигантские ступени застывших миллиард лет назад потоков лавы придавали ландшафту вид таинственный и романтический. Мне, к примеру, они чертовски напоминали черные руины каких-то странных ступенчатых крепостей… Низменные места здесь все еще утопали в утреннем сумраке, густые тени преувеличивали глубину провалов и кратерных ям. А дальше, на западе, уже ясно просматривалась более пологая волнистая равнина, левее по курсу вспученная оранжевыми увалами, правее – отдельными группами черно-красных скалистых холмов.
Взглянуть на Олимп мешал гермошлем: пришлось повернуть голову вправо до боли в шейных позвонках. Громадный лавовый щит высочайшего вулкана отсюда казался мне подвсплывшей над неровностями горизонта подводной лодкой немыслимого размера, а смягченные расстоянием обводы вулканического конуса представлялись обводами ее рубки, выше которой были только просторы желтого неба. Впрочем, там, выше конуса, даже атмосферы не было. Практически не было. Уж и не знаю, как и на чем могла держаться возле вершины блеклая полоса полупрозрачных облаков… Внезапно я осознал, зачем мне понадобился Олимп: я прощался с планетой. И когда я это осознал, под сердцем что-то дрогнуло и упало. Я понял, что близок к состоянию полной внутренней капитуляции. Нехорошее, мутное, недостойное человека ощущение. В такие минуты мужчины плачут. Я разозлился. Как-нибудь сумею обойтись без Марса, если Марс надумает обойтись без меня. И точка.
В шлемофоне заныл сигнал вызова. Сквозь свист мотора пробился голос главного диспетчера:
– «Чайка» триста тринадцать, на связь!
Одним движением Кубакин вскинул на лицо кислородную маску, чтобы плотнее «сел» внутри гермошлема ларингофон.
– Я – «Чайка», бортовой номер триста тринадцать, Артур Кубакин.
– Вадим… слышишь меня? – спросил Можаровский.
Не знаю, какие нервные силы управляют термодинамикой моего организма, но в этот момент я похолодел от макушки до пят.
– Что?! – выдохнул я. – Карим?..
– Нет-нет! – спохватился Адам. – Буровая по-прежнему не отвечает, все как было.
Термодинамический эффект сработал в обратную сторону – мне стало жарко и душно. Я очень боялся вестей с буровой.
– Все как было, – повторил главный. – Где вы там? Успели скатиться с Фарсиды?
– Пересекаем Ржавые Пески подножия.
– Зону аккумуляции эолового материала? – уточнил Адам.
– Если угодно, – ответил я и, слегка удивленный его лексической осведомленностью в области ареоморфологии, глянул вниз, на извилистые узоры дюнного поля. Вдруг догадался: он ловит наш «зайчик» на включенной там у себя автокарте маршрутного сопровождения. Я предложил: – Хочешь картинку?
– Нет. Есть сообщение: медики выруливают на буровую с юга. Сейчас они на широте горы Павлина. Вы опережаете их, по моим расчетам, на десять минут.
«Лучше бы наоборот», – подумал я. Думать о предстоящей работе реаниматоров на буровой было равносильно пытке. Я постарался отвлечься.
– Спасибо за информацию.
Навстречу неслись и стремительно исчезали под днищем кабины волнистые гряды пропитанных ржавчиной и припорошенных инеем дюн. Царство Ржавых Песков. С ледовой шапки марсианской арктики к подножию колоссального горного вздутия, называемого Фарсидой, ежедневно стекают студеные ветры и волокут сюда все, что им удается содрать по пути с равнинных просторов Аркадии и Амазонии. Даже небо здесь розовое от постоянно взвешенной в воздухе красной пыли. Я смотрел на прыгающую по верхушкам дюн трепетную тень аэра и уже не ждал от главного ничего, кроме обычной формулы прощания, как вдруг он огорошил меня вопросом:
– Вадим, сколько людей у тебя сегодня на буровой?
– Ты как будто не знаешь!
– Сменные мастера Фикрет Султанов и Дмитрий Жмаев, – невозмутимо стал перечислять Адам. – Бурильщики Николай Песков, Карим Айдаров. Инженер-коллектор Светлана Трофимова…
– Не ошибись, их пятеро на буровой.
– Вот мне и хотелось бы знать, чем каждый из них должен был заниматься в шесть сорок пять утра.
– Я сам ломаю голову над этим.
– Ты гадаешь, что могло там с ними случиться, – возразил Можаровский. – А я спрашиваю: чем каждый из них обязан был заниматься перед утренней связью.
– В шесть тридцать дневная вахта меняет ночную. Принимает скважину, проверяет обородувание в рабочем зале, актирует результаты бурения…
– Извини, Вадим, кто бурил ночью?
– Султанов, Песков.
– Значит, на смену пришли Айдаров и Жмаев? Кстати, как это у вас происходит? Под звуки курантов все четверо встречаются в рабочем зале?
Я помедлил с ответом.
– Встречаются пятеро.
– Что, и Трофимова тоже?
– А с чем же ей, по-твоему, выходить на связь!
– Понятно…
