Лунная Ведьма, Король-Паук полностью

И это тоже происходит на третьем году – год, когда я перестаю вести им счет, потому что год движения вперед – он и год оставления всякой всячины позади, а оно, это оставление, похоже на смирение перед судьбой, временем, трусостью или просто медленным ходом дней от рассвета до заката и снова до рассвета. Так говорю я себе, когда один год запрыгивает на верхушку другого. Но складывается так, что это происходит ближе к концу Гуррандалы, десятой и второй луны, и первое, что мне вспоминается, это как Йетунде несколько лет назад мне сказала: «Тошнотики здесь обычное дело». Утренняя болезнь, которая отправляет меня на улицу выблевать завтрак, а затем и вечерняя, принуждающая избавиться от ужина, и странные листья, известные только старухам, которые Йетунде заставляет меня жевать. Она смотрит на меня и говорит:

– Я уж думала, ты из тех, неполноценных. А ты гляди-ка, все ж сподобилась. Теперь ты с детьми.

– Что значит «с детьми»?

– То, что слышала. От его семени порожней ходить не будешь. Может, снесешь и не одного.

Эта новость повергает меня в смятение: как же мне теперь драться на поединках, с обузой в животе? Как делать вид, что я по-прежнему юноша по прозванью Безымянный? Ну и изумление тоже. Судите сами: как могло что-то, растущее внутри без заботы о том, как ты к этому относишься, не обременять тебя какими-то ощущениями? Я начинаю рассуждать как Йетунде с ее удивлением, как это могло так растянуться во времени. Даже Кеме воспринимает новость с выражением вроде «да ну?» и «наконец-то!» одновременно, что заставляет задуматься: а не помышлял ли он подобным образом посадить меня на цепь? Вот он, в гостиной, растянулся на подушках и смотрит на меня и мой живот, а видит в нем себя, своих, так сказать, рук дело. И не только рук.

– Клянусь богами, ты, наверное, первая женщина, что воспринимает материнство как узилище.

– Ты обрекаешь меня этим на заточение, так что как мне это еще называть?

– Могла бы, по крайней мере, сделать вид, что это приносит тебе хоть какую-то радость.

Случается у меня и радость; точнее, беспричинный восторг. Иногда. Когда, бывает, сидишь и ловишь себя на том, как потираешь живот и втихомолку улыбаешься. Но бывает и так, что невесть откуда наплывает страх, почти перед всем. Страх перед тем, что это рождение будет означать для меня и для этого ребенка – или детей, как продолжает утверждать Йетунде. По этой причине у меня случаются грезы о том, как я бегаю и уворачиваюсь на донге, а с грудей моих свисают два младенца-близнеца, припав к ним своими сосущими ртами. Детишки мой раздутый живот принимают за какую-то хворь или безобразный горб, который того и гляди лопнет, а потому избегают меня и отправляются на весь день играть к своим лесным холмикам.

Как известно, у матерей всё происходит в девятую луну, поэтому меня пугает, когда на третий день седьмой у меня по ногам начинает течь влага. В это время я стою снаружи в близящемся вечере, лущу горох и размышляю, не задается ли кто-нибудь на донге вопросом: что там сталось с Безымянным Юнцом, куда он запропал? И тут во мне происходит сдвиг. Сдвиг – единственное, чем это можно назвать; всё то, что происходило со мной до этого, всё, что я знала и чувствовала. А то, что дальше – это что-то новое, насквозь чужое, и я его ненавижу. Я бегу к Йетунде, потому что она единственная из всех, кому я могу это поведать.

– Сходи на улицу, прогуляйся, – посылает она меня. – Настоящее дело еще не поспело.

Когда остановиться, она мне не говорит, и я брожу и брожу, а детишки, охочие до любого занятия, начинают бродить вместе со мной. Позже тем утром в живот меня лягает лошадь, от укуса скорпиона отнимаются ноги, а в спину мне вонзается демоническая рука, хватает за заднюю дырку и жмет, жмет. Так я себя чувствую, когда этот ребенок лезет из меня.

– Дети, – снова говорит мне Йетунде, а я ору на нее дурниной, а после признаюсь, что это из-за боли. Один сплошной приступ, от которого проще кинуться в обрыв; да видят боги, так было бы легче. А еще лучше было бы меня вскрыть, выпростать это и дать спокойно умереть. Но та боль накатывает валом, затем отступает, а затем возвращается, наполняя желанием разыскать Кеме и медленно его умертвить.

Вот тогда Йетунде посылает за повитухой.

– Она немая, – единственное, что она произносит.

Неправда, когда говорят, что всё, происходившее до родов, после забывается. Я до сих пор помню боль от лошадиного удара, когда тело мое вопило, чтобы я тужилась, а повитуха бесшумно размахивала руками: «Еще нет, еще нет, еще нет», а я ей орала:

– Тогда когда же, ты, дряблая сморчиха-тихушница?!