Лунная Ведьма, Король-Паук полностью

– Куда это он? – слетает с моих губ словно шепот, на который он притормаживает так чутко, будто меня слышит. Я останавливаюсь, опускаю голову и шаркаю за мужчиной, беспечно охватившим лапищей плечо своей спутницы. Аеси не дает понять, зачем он приостановился, и не смотрит на меня, но я удивлена самим тем, что он так поступил. Это, в свою очередь, не дает излишне углубиться в то, зачем я за ним следую. То есть я знаю, но как бы вскользь, без уверенности. Я ищу в своем сердце ярость, а нахожу лишь припоминание о ней – то же самое и насчет мести, желания пустить кровь. Я не могу вызвать в себе этой жажды, а лишь припоминание о том, что она у меня когда-то была. Это ушло, но не так, как при вычищении Аеси памяти некоторых людей. Внутри себя я нагнетаю поиск ярости, но обнаруживаю, что мои потуги напрасны. Между тем Аеси вновь трогается с места, вместе с ним и свита, а с ней и вся толпа, в которой затесалась я. Я иду и слышу слово «стыд», хотя его никто не произносит. Если во мне больше нет ярости, то есть стыд из-за того, что у меня ее нет, что пробуждает ярость из-за того, что он у меня есть.

Он смотрит на меня сквозь людскую толщу, прямиком на меня. Хотя нет – всего лишь в мою сторону, но уже от одного этого меня сковывает страх. Голову я держу опущенной, но бросаю взгляд на него, по-прежнему высматривающего меня. Люд впереди тесно сгрудился, крича хвалу за здравие Королю, который сейчас говорит или делает что-то, чего я не вижу и не слышу. Но Аеси смотрит сюда; смотрит с напряженной пристальностью, зная, что должен что-то узреть, но не видит. Понятно, что именно подстегивает его к этому действию: он способен считывать умы людей; видеть то, что они утаивают, и уже проникся ощущением своего всемогущества. И вдруг на улице, где все окна привычно распахнуты, он вдруг замечает, что одно из них заперто. Голос во мне шепчет: «Одумайся, девочка! При тебе нет даже ножа! А если бы и был, ты уже на много лет вперед привязана к детям, и все твои движения неуклюжи». Пригнув плечи, я наблюдаю за ним сквозь просветы в толпе. Свита Аеси пришипилась, выжидая, когда он нащупает точку своего внимания. Тут по толпе прокатывается рокот, в котором я улавливаю лишь концовку: «Слон-бык, слон-бык».

Слон-бык. Непонятно, что будет дальше, и нет никого, кто мог бы подсказать. Я забрела слишком далеко. Барабанщики замедляют ритм, но он становится глубже и громче, от него и от топота ног сотрясается дорога. Рокот перерастает в скандирование: «Слон! Бык! Слон! Бык!», и вот уже женщины и дети вопят, а мужчины хохочут. На дорогу с лихой необузданностью буйволов вырываются двое ряженых. «Слон-Бык!» – взрывается криком толпа. За ними выскакивают двое слуг, направляя и указывая, куда бежать; пару раз они падают поперек дороги, рискуя быть растоптанными.

Оба чучела щеголяют масками: грозные буйволиные рога, зубастые крокодильи морды и изогнутые клыки бородавочника, закрепленные на тканых тушах слоновьих размеров. Один слон-бык коричневый, в бело-красных кругах и бусах из раковин каури, другой в черно-желтом орнаменте из квадратов; оба с длинными пышными юбками, чтобы скрыть ноги бегущих внизу мужчин. Из-под юбок доносится грохот барабанов. В ответ грохочут барабанщики-юноши, а Аеси теряется из виду. Всё, что мне видно, это колыхание белых и красных одежд, пока оно снова не останавливается. Аеси поворачивается, но не затем, чтобы найти меня.

«Слон-Бык!» – ревут все. Слуга чучела сейчас посредине дороги, изображая дерзость и бесстрашие – дескать, бросайся, я тебя не боюсь! Чучело и в самом деле бросается. Слуга пытается отскочить, но оно сбивает его с ног, топчет и кидается на толпу. Люди думают, что это часть зрелища, пока чучело, на шаг отступив, не кидается снова, на этот раз сбивая женщину и мужчину с ребенком. Дети пронзительно визжат. Но люди всё еще думают, что это церемония.

Неподвижного слугу с дороги утаскивают двое барабанщиков. Второй слон-бык, о котором все подзабыли, врезается в толпу в другом месте, сминая беспомощного слугу, вставшего у него на пути. Чудище с размаха врезается прямо в женщину, она отлетает на мужчину, а тот на старика, который, падая, разбивает себе голову. Первое чучело срывается с парадного прохода и начинает лютовать среди барабанщиков, раскачиваясь с пьяной грузностью в толпе, пока не выбирается обратно на дорогу. Всё это по мою душу. Теперь люд уже разбегается. Второй слон-бык врезается в тот пятачок толпы, который только что покинула я. Причина ясна. Аеси. Обозримое пространство опасений у него не вызывает, но он пытается устранить неразличимое для него бельмо и того, кто в нем скрывается. Я спешу оборвать связь.