Он повторяет это снова и снова; вымученный голос с каждым разом всё больше похож на плач, пока Кеме окончательно не пробивают сухие сдавленные рыдания. Сверток я отодвигаю. Мне нужно взглянуть на тельце детеныша еще раз; так надо. Ради Кеме я бы рада была ошибиться, но, увы, уверенность полная. Пускай бы он обругал меня жестокосердной и злой сволочью, так даже легче, но скелет не лжет. Посредине шеи косточки треснуты, голова висит слишком свободно, даже когда лежит плашмя. Любой, когда-либо бывавший в поварне, в хлеву или еще где-нибудь, где держат животных, знает, как это выглядит. Йетунде скручивала своим детишкам шеи, умерщвляя их одного за другим.
– Должно быть, знает та немая повитуха, – говорю я.
Не знаю, почему это первое, что слетает с моих губ, но так оно, по всей видимости, и есть. Кеме сгребает свертки в охапку и рыдает над ними всеми. Плач перерастает в истошный вой. Затем свертки он бросает, приседает с колен на корточки и зарывается пальцами в грязь, и снова рычит и воет, воет и рычит.
Я зову его по имени, но он не слышит. Такое на моих глазах происходит с ним впервые. Пальцы на руках и ногах набухают, превращаясь в когти, лапы по мере утолщения укорачиваются, а на голове, груди и животе становится вдвое больше золотисто-коричневой шерсти. Вместе с шерстью отрастает и хвост, который венчает черная кисточка. От человека в нем не остается ничего. Я пытаюсь произнести его имя, но губы не слушаются, да и вряд ли он его признает. Передо мной настоящий, разъяренный лев с меня ростом.
– Кеме, не…
Оглушив меня рыком, он врывается в дом.
Двери в комнату Йетунде больше нет. Он вышибает ее в броске, и комната вмиг оглашается ревом и воплями. Я вбегаю, надеясь, что как-то его вразумлю, но на слова он теперь не откликается. С громовым рыком он сотрясает пол. По комнате разбросаны ковры и подушки. Йетунде втиснулась в правый угол; левая рука у нее окровавлена и висит плетью, правая размахивает факелом. Сквозь вопли она зовет Кеме и тут видит мое лицо, затем таращится на него с кромешным ужасом. Йетунде размахивает факелом, но лев не отступает. Вздыбившийся на задних лапах, он пытается выбить факел у нее из рук. Я выкрикиваю его имя, но он в мгновенном развороте бросается ко мне. Я стою неподвижно, хоть все голоса в моей голове кричат «беги», и лев, подлетев ко мне чуть не вплотную, рявкает, но затем отступает. Йетунде размахивает факелом, как слепая в темноте, и пытается отпугнуть воплями. Я чувствую, что он вот-вот набросится. Прыжком собьет ее с ног, с хрустом вопьется и перекусит клыками шею. Я зажмуриваюсь и сжимаю кулаки, накликая ветер – не ветер – но тот не приходит.
Не приходит, и всё тут. Я ругаюсь на чем свет стоит, ведь он уже столько лун, казалось, послушно следовал моей воле. Йетунде машет столь яростно, что огонь выдыхается и гаснет. Кеме снова делает выпад, но на его пути стоят Эхеде и Ндамби, которые вбежали в комнату, а я и не заметила. Они отталкивают его назад лапами, и он чуть не ударяет Ндамби. Кеме снова пытается броситься на Йетунде, но эти двое стоят между ними, стоят не двигаясь. Кеме низко рычит – они рычат в ответ. Он ревет – они тоже. Тогда Кеме издает шипение, поворачивается и выбегает, чуть не сбив при этом меня. Я смотрю, как Йетунде отлепляется от стены, и тут Кеме, снова ворвавшись, устремляется прямиком на нее. Ему навстречу выпрыгивает Ндамби, и они секут друг друга, катаясь по полу. Кеме в молчании отступает и удаляется с окровавленной мордой.
Йетунде уходит в сумерках, пока лев не вернулся.
– Он знает твой запах, поэтому всё равно придет за тобой, если только ты не удалишься от этого места, – говорю я, глядя, как она на кухне перевязывает себе руку.
Йетунде еще не управилась, а ткань уже покраснела. Перевязка дается непросто, но я ей не помогаю. Я молчу, надеясь, что Йетунде мне ничего не скажет, но она говорит. И еще как! Безудержно, на крике; что у меня нет права судить ее, потому как падшей женщине вроде меня падать дальше уже некуда, так что нечего и бояться. Кем бы звалась она, став матерью зверей? С кем могла хотя бы поделиться такой новостью? Все вокруг говорят, что оборотни, мол, заслуживают лучшей доли и не должны жить низменно, как звери или ведьмы, но никто еще никогда не видал на троне льва или леопарда в звании рыцаря. Или канцлера-гепарда. Какой поклонник постучится, прося лапы и сердца твоей четвероногой дочери? Как ей, женщине, прикажете прикладывать к груди кошку, чтобы ее вскармливать? Как ей делать вид, что это не позор, особенно когда тот самый лев не удосуживается сообщить, кто он есть на самом деле, пока вы не поженились? Кто воздаст по заслугам за его преступление?!
Она родила ему троих детей, троих прекрасных деток. Остальное было проклятием, от остального ей утробу сводило тошнотой; уж лучше бы она разродилась дерьмом.
– Посмотри на них, – говорит она мне. – Посмотри на тех двоих, которых ты выродила. Они и на львов-то настоящих не похожи; так, какая-то насмешка богов!
