– С позволения вашего высочества, грустны и прискорбны были мои годы вдали от двора. Бессчетно дней провела я в муках и страхе, тоскуя по свету королевского присутствия. О скорбь моя, о боль раскаяния! Мой покойный супруг…
– Я как раз собиралась спросить тебя, где же он, тем более что приглашение высылалось на имя мужа, а уж он привел бы сюда свою жену или кого еще. До этих пор никто здесь и не знал, что ты вдова. Неужели ты думала, что мы бы не выслали второе, с учетом изменившихся обстоятельств?
– И в мыслях такого не было, ваше высочество!
– Значит, ты поступила неправедно. Правила задают боги; нам же остается лишь следовать им со всем тщанием, верно? Хотя порой приходится обходиться без них. Взять, например, твой случай, придворная дама. Приглашение было на твоего мужа и того, кто прибудет с ним, а видим мы тебя, причем без него. Ну а поскольку ты и словом не обмолвилась о его кончине, то можно заключить, что сделала ты это умышленно – проще говоря, совершила подлог. А поскольку то приглашение исходило от монаршей милости, то ты, по сути, солгала Королю. Ну а ложь Королю, госпожа придворная, по всем законам карается смертью. Но как я уже сказала насчет правил, иногда их приходится как-то обходить, верно?
– О да, да! Да, наивысочайшая!
У Соголон мелькает мысль, не обмочилась ли сейчас хозяйка. А что, неудивительно, при таком-то грозном раскладе.
– Но мать моя почила, а отцу сейчас не до этого. Боюсь, из королевской семьи здесь нет никого, кто хранил бы об этом злопамятство.
Соголон чувствует у себя в затылке узел, да такой тугой, что смотрит вниз просто затем, чтобы вытянуть шею. Подняв глаза, она взглядом встречается с Аеси, который цепко на нее смотрит. Соголон отводит взгляд и оглядывает золоченую бахрому балдахина, в тени которого сидит принцесса, подлокотники трона с резными фигурками львов, и еще четверых, которые только что стояли в облике людей, но тут солнце изменило их окрас. Соголон поворачивается обратно к Аеси; он всё так же смотрит на нее.
– Для меня это огромная честь, быть вновь принятой ко двору, ваше высочество!
– Поглядим, как ты на это будешь смотреть после дня, проведенного с этими изысканными дамами и учеными господами. А где же твои подношения? Любопытно взглянуть на дары, которые ты принесла своему Королю.
Вперед с двумя сундуками выходят семикрылы и ставят их на пол. Один открывает крышку, и наружу начинает струиться шелковая ткань; крышку приходится даже закрыть.
– Эти сундуки предназначены Королю?
– Сундуки, наполненные шелками из-за Бурного моря, о моя принцесса. Шелка, которых при этом дворе не носит никто, ибо никто не отправлялся в плавание на корабле, который привез эти сокровища в наши края.
– Похоже на то.
– А еще там
– Ну, это если мой отец решит наслать на кого-то золотое проклятие, – вяло улыбается принцесса. Вид у нее томно-скучающий, но не за себя, а как бы за своего отца.
– И эта вот девочка, ваше высочество. Я тоже привела ее для Короля.
При этом семикрыл хватает Соголон за руку и протаскивает ее вперед, между сундуками.
Все свои чувства, в том числе шок и изумление, Соголон оставляет на том месте, где стояла. Сейчас, находясь перед принцессой, она не может прибегнуть ни к одному из своих качеств. Вот только она не знает, где стоять, куда смотреть и как быть. Семикрыл пинает ее сзади под колено, и она припадает на одну ногу. Ей хочется оглянуться на хозяйку и спросить: «За что? Как ты можешь?» Или: «Ты, дряблая сука, ты же просто превращаешь меня в рабыню!» Мысли громоздятся хаотичным клубком. Что, если рвануться и побежать? Далеко, конечно, не уйти, но можно по крайней мере попробовать.
В мыслях всплывает лицо Кваша Кагара, а может, чье-то другое, потому что монаршего лица она никогда не видела. На принцессу Соголон взглянуть не смеет: некий голос в голове твердит ей не делать этого. Оба глаза жгут навернувшиеся слезы, стекая капля за каплей; она их не отирает. Соголон дрожит, и сама это чувствует, а сзади слышатся смешки; ей так кажется, что-то вроде смеха среднего брата. О, она так старалась избегать тех, кто подавляет ее своей волей! Видно, как ни старайся…
Одного мужика она оставила на стенке, другого без руки. Соголон не только дрожит, но и отстраняется от себя, чтобы видеть, как она здесь стоит в слезах, и никому нет до этого дела, а кожа у нее покрыта нервной сыпью, и руки дрожат. Рабыня. Хозяйка обманом втянула ее в рабство. Хочется посмотреть на нее и мстительно сказать: «Я обманом втянула тебя во вдовство». Дрожь и слезы никак не унимаются, а вот на ее лицо ложится тень.
