– Жрец фетишей говорит: мое проклятие в том, что я всё еще помню о своей забывчивости, и успокоение не наступит, пока я не забуду то, что я забыл. Или умру.
– А это «большое» про что?
– Большой зад. У леди Итулу он прямо как у кобылицы.
– А ум маленький, – говорит Соголон, и Олу смеется.
– Как твое имя?
– Соголон.
– Соголон. Интересно, кто тебя так назвал?
– Назвал так назвал, какая разница, – смелеет понемногу Соголон. – Это ты всё это пишешь?
– Я, всё это? Погоди, дай вспомнить… А ну-ка, взгляни туда!
Надпись возле окна, пожалуй, самая нежная на вид. При виде ее Олу улыбается.
– Да, здесь написано, что всё это пишу я. Забавно. Едва я это прочитаю, ко мне возвращается память о кое-чем из написанного. Особенно то, что красным.
– Кровь?
– Нет.
Он берет подушку, читает что-то на ней, после чего идет в свою спальню. Соголон следует за ним, хотя первой ее мыслью было этого не делать. Олу поднимает коврик из шкуры зебры, и на нижней стороне обнаруживается еще одна коротенькая красная надпись.
– Что там? – спрашивает Соголон.
– Здесь сказано, чтобы я не делился.
– Чем именно?
– Думаешь, я не раскусил твою ушлость?
– Я не ушлая. Я просто девочка.
– На тебе не написано, кто ты. Может, ты на короткой ноге
– С кем?
– Я… не знаю.
– Ноги у меня только свои, ни к кому другому не относятся, – говорит Соголон и собирается уходить. – Я, пожалуй, пойду.
– Стой! То есть нет. Понимаешь, ближе к ночи одиночество становится болезнью, я не знаю почему. Это воспоминание никогда не возвращается. Надпись гласит, чтобы я не доверял
Как это истолковать, непонятно. Соголон известно лишь то, что Аеси отличается своей въедливостью и что он за ней наблюдает. Не как другие мужчины, которые не прочь вцепиться в ее ку; этот словно хочет влезть в нее целиком.
– Она говорит, что никогда меня не отпустит, – произносит Олу.
– Кто такая «она»?
– Не знаю, но она говорит мне это каждую ночь, когда я вижу сны. Иногда, когда я просыпаюсь, я не могу уйти, потому что здесь ее никто не узнает.
– Как она выглядит? – снова присаживаясь, спрашивает Соголон.
– Как сон. Не сиди там!
Она вскакивает со стула и взволнованно на него оглядывается. Стул как стул, ничего особенного.
– Когда я на нем сижу, я буквально тону в омуте нахлынувшей печали. Но это ощущение знакомо лишь мне, как будто мне одному. Словно некая часть меня находится там, часть, которая теперь исчезла. Ты хочешь знать, почему я высказываю тебе столь глубокие вещи? Ничего, скоро я не буду помнить, что я тебе говорил. Я даже, возможно, забуду твое лицо, – печально вздыхает Олу.
Всё еще поглядывая на стул, Соголон спрашивает:
– А скажи, что это за штуковина у тебя на шее?
– Какая?
– Вот эта. Ожерелье. На твоей шее. Зачем оно?
Олу нежно к нему притрагивается, с неизъяснимым выражением на лице. Нажимает сильнее, глубже, затем слегка постукивает, словно пытаясь нащупать там пульс.
– Ожерелье. У меня на шее.
– Кто его тебе надел?
– Наверное, я. Кто ж еще? Даже и не знаю, не знаю, зачем оно. А и вправду – зачем?
– Ну так сними.
– Нет.
– Женщины из круга принцессы говорят, что это жениховская гирлянда.
Олу смеется:
– Единственно, с чем я обручен, это с войной. Женщины в этом ничего не смыслят, на то они и женщины. Что-то я устал.
Он опускается на кучу подушек и в мгновение ока засыпает. Пора и честь знать, но Соголон тянет остаться. Надо бы оставить жилье в покое, но хочется посидеть, посмотреть. Она вновь озирает стены, занавеси и пол, сплошь покрытый вязью его почерка. Смотрит на шкуру зебры и недоумевает, зачем он должен себе напоминать о недоверии к Аеси; возможно, остережение воителя Олу из прошлых дней? Еще раз посмотрев на спящего, она неслышно проходит в опочивальню. Здесь стоит массивная кровать, пожалуй, великоватая даже для столь могучего мужчины, каким был когда-то воитель Олу. Здесь царит чистота; всё, что может сиять, мягко сияет, но пол и здесь покрыт письменами, смазанными в тех местах, где по ним невзначай шаркнула нога. Прямо над кроватью висит еще одна гирлянда; Соголон бы ее, возможно, и не заметила из-за бледности серебра в ночном свете. Свадебное ожерелье, точно такое же, как на шее военачальника. Сонное постанывание снаружи заставляет Соголон вздрогнуть. Она возвращается в гостиную. Подушки и ковры здесь образуют чашу, в которой Олу невесомо плавает. Рядом с ним Соголон чувствует неодолимое желание присесть, присмотреть, даже позаботиться о нем, этом возлюбленном войны.
