Сергей Носов. Прозаик, драматург, поэт. Родился в 1957 году в Ленинграде. Окончил Ленинградский институт авиационного приборостроения и Литературный институт им. А. М. Горького. Работал инженером на кафедре, сторожем шахты Метростроя, редактором в журнале «Костер» и на «Радио России». Вел рубрики в газете «Час пик», писал драматургические сочинения для «Радио России».Опубликовал сборники «Внизу, под звездами» (1990), «Памятник Во Всем Виноватому» (1994), романы «Хозяйка истории» (1999), «Член общества, или Голодное время» (2000), «Дайте мне обезьяну» (2001), «Грачи улетели» (2005) и др.Автор пьес «Дон Педро», «Табу, актер», «Берендей», «Джон Леннон, отец», «Тесный мир», «Осенняя смена меню» и др. Стихи напечатаны в антологиях «Поздние петербуржцы» (1995), «Петербургская поэтическая формация» (2008).Лауреат премии журнала «Октябрь» (1999), финалист русского Букера (2001) и премии «Национальный бестселлер» (2002). Живет в Петербурге.
Посыпалась труха откуда-то сверху, потому что завели мотор на реке, и все задрожало. Задребезжало на пожарном щите ведро, консервная банка съехала на край доски. И снова сделалось тихо. Солнце уже садится. Скоро стемнеет.
— Это Заболоцкий, — говорю я.
Я стряхиваю с коленей древесную стружку.
— Угу, — отвечает Алина.
Без гаечного ключа прикрутить педаль не так-то просто. Когда проезжали пилораму, педаль опять соскочила, — Алина чуть не упала. Контргайка потеряна, у конусной гайки повреждена резьба. Я прикручиваю. Алина — она любит эксцентрические жесты — находит удобным лежать спиной на куче опилок.
— Что же вы там наструктурировали? Папа просто в восторге.
— Стихотворного текста анализ, Алина. Аллитерация.
Или:
«саду и думает», «в другом углу».
Дмитрий Дмитриевич. (Стеганый ватный халат, присланный из Байрам-Али, шлепанцы, тюбетейка, очки на кончике носа.)
Моя стиховедческая работа произвела впечатление. Особенно последняя страница — про Циолковского. Дмитрий Дмитриевич оценил. Он любит парадоксальные параллели. Помнится, у Ахматовой: «три „к“ выражают замешательство автора»; так вот: он чуток к космизму. Но я не испытываю замешательства. Пока мы ездим за молоком, Дмитрий Дмитриевич готовит сырники.
— Я рассмотрел симметрию…
— Угу, — отвечает Алина.
Она обхватила руками колени. (Свитер, джинсы, кроссовки). Она изображает внимание.
— Видите ли, — объясняю я с нарочитой серьезностью (худо-бедно, но педаль прикрутилась), — видите ли, в этом замечательном образце медитативной, так сказать, «ночной» лирики, реализуется известная мифологема: человек, оказавшийся наедине с мирозданием в минуту углубленного созерцания неба, ощущает себя, как плод фантазии, мечты, тоски своего двойника с «другого конца Вселенной».
Я умею говорить как по писаному. У меня болит голова. Сегодня, однако, она болит меньше. Сегодня меньше, ибо воздух чист. Я рад. Жаль: завтра первая электричка…
— Содержание стихотворения, — продолжаю я профессорским тоном, — во многом определяет его форму. Симметрия задается, Алина, — чем бы вы думали? — присутствием двух субъектов восприятия. Заметьте, каждый из них мыслится относительно другого, как объект. Соответственно симметрична вся картина мира, наблюдаемого как бы с двух сторон.
— Неужели?
— Представьте себе, Алина.
Мы едем на велосипедах. Конечно, она изменилась. За два года, что я не видел ее, она сильно изменилась, — и, разумеется, в лучшую сторону. Она стала… стала похожа на свое имя. Все женщины, однако, походят на свои имена. Возможно, возможно. Особенно с такими именами. «Высокая и стройная. Очень тонкая только… Ее можно всю в узел завязать или перегнуть надвое». Это Полина, у Достоевского. Или, вспомним, Ася — у Тургенева… Или, допустим, Лика… Правда, чеховские шутки насчет полноты… Трудно представить полную Лику. Я не могу представить Лику, но легко (Лика — легко) представляю (мы выезжаем на Лесную улицу) двенадцать строк стихотворного текста. Двенадцать строк, три катрена как будто перед глазами, перекрестные рифмы. Мужские и женские. В основном точные. Богатые. «Хатам/атом» — строго говоря, неточная при всем своем полнозвучии и «поэт/лет» — тоже неточная, приблизительная, но традиционная рифма — вот и все исключения. А-и-а и е-о-а-о-е! Изящная инструментовка четвертой и одиннадцатой строк. Абсолютная симметрия! Более того, определенную симметрию обнаруживает и синтаксическая структура стихотворения. Оно начинается и заканчивается придаточным предложением. Если бы восьмой стих кончался не точкой, а запятой, все стихотворение представляло бы сложноподчиненное предложение, причем главное «в который раз томит меня мечта», занимая одну лишь строку, смещалось относительно середины фразы ближе к началу. Точка, завершающая 8-ю строку, обрывает придаточное и дает возможность начаться новому главному, чем и компенсируется в чисто интонационном плане указанное смещение. В конечном итоге сохраняется относительная симметрия: придаточное (с соподчинением) — главное — придаточное — главное — придаточное…
— Алексей Федорович!
— Да?
— Алексей Федорович. — И я опять не могу понять, шутя или всерьез она называет меня по отчеству. — Хотите, после ужина сходим на берег. Я Каменный Глаз покажу. Сегодня ночь лунная.
