Он – такой большой, неуклюжий, невообразимо нелепый: квадратные плечи, подбородок, неуместные кудри у висков, неловкие руки, тихая смущённая улыбка, светлые русые волосы, почти беловатая кожа, походка враскидочку. Она – маленькая, ладная, смуглая, каждое движение грациозно и уместно, волосы мелкими-мелкими колечками, озорная улыбка, кошачьи зелёные глаза и вечная готовность рассмеяться – тут же, вдруг, от любого пустяка. Рассмеяться или прыгнуть, выстрелить внезапно, как разжавшаяся пружина, и стремительно полететь куда-то.
Когда она обращается к нему, просто смотрит в его сторону, даже тембр её голоса меняется, становится низким, волнующим, глухим, с прорезающейся неизвестно откуда хрипотцой, придающей ещё большее обаяние её хрупким чертам. Он старается даже не смотреть на неё; но когда она рядом, его неловкость и нелепость многократно усиливаются, он то вдруг потеет, то краснеет, то теряет последние оттенки и становится белым, как мел.
Есть что-то невероятное в том, что они встретились: знойная страстная колумбийка, постепенно перебравшаяся в Америку, получившая тамошний паспорт; и выходец из маленького итальянского городка, которого даже не найдёшь на карте. И вот в одном затхлом китайском городишке они встречают друг друга. Работают они «белыми обезьянами». В Китае часто для статуса и понтов учебному заведению полагается иметь должность белой обезьяны: чтоб в штате был кто-нибудь, непохожий на китайца.
И дальше уже всё зависит от степени везения иностранца, а также его финансовых ожиданий. Можно работать в детском центре: с двумя неделями отпуска в году, иногда вовсе без выходных или с одним днём, с безумным сидением в офисе даже если у тебя нет уроков, но и с самой большой зарплатой. Можно в детском саду: денег чуть меньше, но уже месяц отпуска, два выходных, хотя то же безумие с отсиживанием офисных часов. Родители должны видеть, что белая обезьяна в садике есть, вот она присутствует на встречании и провожании, а уж учит чему-нибудь иль нет – тут уж как повезёт…
Да, есть также школы. Денег там платят ещё меньше, отпуск дают чуть больше: недель шесть плюс зимне-весенние китайско-новогодние каникулы, и тот же гвалт, и толкучка, как и в садике. А ещё есть преподавание в университете: четыре месяца каникул, никакого сидения в офисе, но денег ощутимо меньше…
Начинали они оба, кажется, с детских садов; оба теперь с одинаково неподдельным ужасом вспоминают эти дни. Она говорит (карие глубокие глаза распахиваются, пушистые ресницы трепещут): «Как в тюрьме побывала, ни секунды своей жизни». Он отвечает, по-собачьи подёргивая плечами, словно стряхивая с себя нечто: «Так шумно, и столько людей, и ещё родители, и воспитатели, и дети. О, дети!» Оба потихоньку отступали от финансового благополучия в тихую нишу университетского преподавания и свободного личного времени, жизни для себя и для души. Отработал положенные часы – и свободен. Студенты хоть психологически ещё дети, но, по крайней мере, не надо им носы вытирать. Можно даже попробовать их чему-нибудь научить… А можно и так. «Вот, посмотри на меня: я никогда не готовлюсь к занятиям», – улыбаясь, говорит она, когда он тянет, что сегодня вечером он никак не может, потому что завтра у него три пары, а он ещё к ним не готов.
А вместе эти двое поют. Поют глубинными, исходящими из самой души голосами невообразимо древние напевы на хинди, совпадая в каждом вздохе, в каждом замирании, поднимаясь вверх и обрываясь, переливаясь солнечными лучами и тишиной. Она училась этому в Индии, он – здесь, в Китае, когда застрял на всё лето, оставшись без визы. По вечерам он провожает её, и в дождливые дни раскрывает над ней большой зонтик, церемонно подставляя ей руку. Перекинутый через плечо клетчатый шарф дополняет его сходство с фавном: только хвоста ещё не хватает и маленьких копытец. Но на мокром грязном китайском асфальте они бы все равно не оставили следов.
Когда они вместе поют, то кажется, что слушаешь огонь или ветер, видишь мягкое живое пламя и ощущаешь тепло солнца, свободу простора под синим небом Земли. Так странно и так хорошо, что они встретились. Сбежались со своих разных континентов сюда, в Китай. Оба ведут по вечерам почти бесплатные занятия йогой; я вдруг поняла, что иногда прихожу к ним, просто чтобы увидеть их вместе, послушать, как они поют – попадая в каждый вдох, каждый шаг друг друга, отражаясь в голосе другого точнее, чем в тысяче зеркал.
Обычно они начинают и заканчивают занятие песней. И даже если почему-то один из них не пришёл, в голосе другого ты слышишь отражение первого, они как будто всегда вдвоём. И даже когда просто думаешь о них, на душе становится теплее.
