Лунный камень полностью

Голосъ его дрожалъ, и онъ закрылъ глаза бѣлымъ платкомъ. Опять Экстеръ-Галлъ! Для дополненія параллели не доставало только слушателей, рукоплесканій и стакана воды. Даже ея ожесточенное сердце было тронуто. Я видѣла, какъ она склонилась немного поближе къ нему. Въ слѣдующихъ словахъ ея послышался небывалый тонъ участія.

— Точно ли вы увѣрены, Годфрей, что до такой степени любите меня?

— Увѣренъ ли! Вы знаете чѣмъ я былъ, Рахиль. Позвольте мнѣ сказать вамъ что я теперь. Я потерялъ всякій интересъ въ жизни, кромѣ васъ. Со мной произошло превращеніе, въ которомъ не могу дать себѣ отчета. Повѣрите ли? Моя дѣятельность по милосердію опротивѣла мнѣ до невозможности; какъ только увижу дамскій комитетъ, радъ бѣжать на край свѣта! Если лѣтописи отступничества и представляютъ что-нибудь подобное этому заявленію, я замѣчу только, что въ огромномъ запасѣ моей начитанности не встрѣчается такого случая.

Мнѣ подумалось о Материнскомъ Обществѣ! Подумалось о надзорѣ за воскресными подругами; подумалось и о другихъ обществахъ, слишкомъ многочисленныхъ для перечисленія, которыя всѣ до единаго держались этимъ человѣкомъ, какъ бы выстроенныя на крѣпкой битвѣ. Мнѣ подумалось о ратующихъ женскихъ комитетахъ, втягивавшихъ, такъ сказать, самое дыханіе жизненной дѣятельности сквозь ноздри мистера Годфрея, — того самаго мистера Годфрея, который только что обозвалъ ихъ доброе дѣло «противнымъ» и объявилъ, что радъ бѣжать на край свѣта когда находится въ ихъ обществѣ! Да послужитъ ободреніемъ настойчивости моихъ юныхъ подругъ, если я скажу, что это было сильное испытаніе даже при моей выдержкѣ; но я смогла молча подавить свое правдивое негодованіе. Въ то же время, надо отдать себѣ справедливость, я не проронила на одного словечка изъ разговора. Первая вслѣдъ затѣмъ заговорила Рахиль.

— Вы кончили свою исповѣдь, сказала она:- не знаю, вылѣчитъ ли васъ отъ этой несчастной привязанности моя исповѣдь, если я покаюсь!

Онъ вздрогнулъ. Сознаюсь, я тоже вздрогнула. Онъ думалъ, и я тоже думала, что она собирается открыть ему тайну Луннаго камня.

— Думалось ли вамъ, глядя на меня, продолжала она, — что я несчастнѣйшая дѣвушка въ свѣтѣ? Можетъ ли быть большее несчастіе чѣмъ жить униженною въ собственномъ мнѣніи? Вотъ какова моя теперешняя жизнь.

— Милая Рахиль! Вамъ нѣтъ никакого основанія высказываться такимъ образомъ.

— Почему вы знаете, что нѣтъ основанія?

— Можно ли это спрашивать! знаю, — потому что знаю васъ. Ваше молчаніе на на-волосъ не понизило васъ во мнѣніи истинныхъ друзей. Пропажа драгоцѣннаго подарка въ день рожденія можетъ казаться странною; необъяснимая связь ваша съ этимъ проиошествіемъ можетъ казаться еще страннѣе….

— Да вы объ Лунномъ камнѣ говорите, Годфрей?

— Конечно, я думалъ, что вы заговорили….

— Вовсе я объ этомъ не заговаривала. Я могу слышать о пропажѣ Луннаго камня, — говори, кто хочетъ, — не чувствуя себя униженною въ собственномъ мнѣніи. Если тайна алмаза когда-нибудь выяснится, тогда станетъ извѣстно, что я приняла на себя страшную отвѣтственность; узнаютъ, что я обязалась сохранить несчастную тайну, — но тогда же станетъ яснѣе солнца въ полдень, что я не сдѣлала никакой низости! Вы не поняли меня, Годфрей! Моя вина, что я не такъ ясно выразилась. Во что бы то ни стало, я буду яснѣе. Предположимъ, что вы не любите меня. положимъ, вы любите другую?

— Да?

— Положимъ, вы узнали бы, что эта женщина вовсе не достойна васъ. Вполнѣ убѣдились бы, что вамъ позорно и подумать о ней лишній разъ. Краснѣли бы отъ одной мысли жениться на такой особѣ.

— Да?

— И, положимъ, что наперекоръ всему, вы не могли бы вырвать ее изъ своего сердца. положимъ, что чувство, возбужденное ею (въ то время, когда вы еще вѣрили въ нее), неодолимо. Положимъ, любовь, которую эта несчастная внушила вамъ… О, да никакими словами не выразить всего этого! Какъ заставить понять мущину, что чувство, производящее во мнѣ омерзеніе къ самой себѣ, въ то же время чаруетъ меня? Это мое дыханіе жизни и вмѣстѣ ядъ, убивающій меня! Уйдите! Надо съ ума сойдти, чтобы говорить такъ какъ я съ вами. Нѣтъ! не уходите, зачѣмъ уносить ложное впечатлѣніе. Надо сказать, что слѣдуетъ, въ свою защиту. Замѣтьте это! Онъ не знаетъ — онъ никогда не узнаетъ того, что я вамъ сказала. Я никогда съ нимъ не увижусь, — будь что будетъ, — никогда, никогда, никогда больше съ нимъ не увижусь! Не спрашивайте его имени! Не спрашивайте больше ничего! Перемѣнимъ разговоръ. Довольно ли вы сильны въ медицинѣ, Годфрей, чтобы сказать мнѣ, отчего это я точно задыхаюсь? Нѣтъ ли такого рода истерики, которая разражается словами вмѣсто слезъ? Ну, вотъ еще! Къ чему кто? Вамъ теперь легко справиться съ огорченіемъ, если только я причинила его вамъ. Неправда ли, вѣдь я теперь понизилась на свое настоящее мѣсто въ вашемъ мнѣніи? Не обращайте вниманія! Не жалѣйте меня! Уйдите, ради Бога!