Письмо ко мне прочел в своей комнате. Чек, выпавший из письма, когда я распечатал его, доказал мне, – прежде,
чем я прочел содержание, – что прекращение следствия о
Лунном камне – дело решенное.
Я послал за сыщиком Каффом в оранжерею, чтобы сказать, что желаю сейчас же переговорить с ним. Сыщик явился, всецело поглощенный мыслями о шиповнике, и объявил, что мистер Бегби в упрямстве не имеет на свете себе равных. Я просил его не касаться в нашем разговоре подобных недостойных пустяков и обратить все внимание на дело действительно важное. Он тотчас заметил письмо в моих руках.
– А! – сказал он утомленно. – Вы получили известие от миледи. Касается ли оно меня, мистер Беттередж?
– Судите сами, мистер Кафф.
И я прочел ему письмо (с должной выразительностью и расстановкой), составленное в следующих выражениях:
«Мой добрый Габриэль, прошу вас сообщить сыщику
Каффу, что я исполнила обещание, данное ему в связи со смертью Розанны Спирман, и результаты следующие.
Мисс Вериндер торжественно уверяет, что она никогда не говорила ни слова наедине с Розанной с того самого времени, как эта несчастная женщина поступила ко мне в дом.
Они не встретились даже случайно в ту ночь, когда алмаз исчез, и решительно никаких сношений между ними с утра четверга, когда поднялась тревога, до субботы, когда мисс
Вериндер оставила нас, – не было. Таков был ответ моей дочери, когда я внезапно и коротко сообщила ей о самоубийстве Розанны Спирман».
Дойдя до этого места, я поднял глаза на мистера Каффа и спросил его, что он об этом думает.
– Я только оскорблю вас, если выскажу мое мнение, –
ответил сыщик. – Продолжайте, мистер Беттередж, продолжайте.
Когда я вспомнил, как этот человек имел дерзость жаловаться на упрямство нашего садовника, язык зачесался у меня «продолжить» своими словами, а не теми, что написаны были в письме моей госпожи. На этот раз, однако, христианские чувства не изменили мне. Я твердым голосом продолжал читать письмо миледи:
«Подойдя к мисс Вериндер таким образом, как предлагал полицейский офицер, я потом заговорила с нею, как сама находила нужным, для того чтобы произвести на нее впечатление. Дважды, перед ее отъездом из дому, я тайно предостерегала ее, что она подвергает себя самым нестерпимым подозрениям.
Сейчас я объяснила без обиняков, что опасения мои оправдались.
Она торжественно и как нельзя более убедительно заверила меня, что, во-первых, не имеет никаких долгов; во-вторых, алмаз не находится и не находился в ее руках с той минуты, как она положила его в шкапчик в среду.
Признания, сделанные моей дочерью, не идут дальше этого. Она упорно молчит, когда я спрашиваю ее, не может ли она объяснить мне пропажу алмаза. Она отказывается со слезами, когда я упрашиваю ее быть со мной откровенной.
«Наступит день, когда вы узнаете, почему мне все равно, что меня подозревают, и почему я не откровенна даже с вами. Я сделала многое для того, чтобы заслужить сострадание моей матери, и не сделала ничего, что заставило бы мою мать краснеть за меня». Вот собственные слова моей дочери.
Считаю, что после разговора, происшедшего между полицейским офицером и мною, он должен, хотя он и посторонний человек, узнать так же, как вы, ответ мисс Вериндер. Прочтите ему мое письмо, а потом отдайте вложенный для него чек. Отказываясь от всякого права на его дальнейшие услуги, я не могу не сказать, что убеждена в его добросовестности и в его уме; но убеждена также, – еще тверже прежнего, – что в данном случае обстоятельства роковым образом обманули его».
На этом заканчивалось письмо. Прежде чем передать сыщику Каффу чек, я спросил, не желает ли он сделать какое-нибудь замечание.
– В обязанности мои не входит, мистер Беттередж, делать замечания о деле, уже законченном.
Я бросил ему чек через стол.
– А этой части письма леди Вериндер вы верите? –
спросил я с негодованием.
Сыщик посмотрел на чек и уныло поднял брови, отдавая должное щедрости миледи.
– Это такая щедрая оценка моего времени, – сказал он, –
что я считаю себя обязанным отплатить за нее кое-чем. Я
вспомню цифру на этом чеке, мистер Беттередж, когда наступит случай для этого.
– Что вы хотите этим сказать? – спросил я.
– Леди Вериндер пока очень искусно уладила дело, –
сказал сыщик. – Но этот семейный скандал принадлежит к числу таких, которые вдруг вспыхивают опять, когда вы менее всего ожидаете этого. У нас на руках опять будет дело о Лунном камне, прежде чем пройдет несколько месяцев.
Я ответил на его слова в следующих ясных выражениях:
– Мистер Кафф, я считаю ваше последнее замечание оскорблением для миледи и ее дочери.
– Мистер Беттередж, считайте это предостережением для себя, и вы будете ближе к цели.
Как ни был я разгорячен и рассержен, адская уверенность, с которой он дал мне этот ответ, замкнула мне рот.
Я отошел к окну, чтобы успокоиться. Дождь перестал, и кого же увидел я на дворе, как не мистера Бегби, садовника, ждавшего, чтобы продолжать спор о шиповнике с сыщиком Каффом.
