На звук его смеха женщина в последнем ряду обернулась, похлопала по свободному креслу рядом и подняла бровь. Ей было пятьдесят, но руки сохранили молодость, и она красила ногти в розовый цвет. Работала она коммерческим директором в «Удивительном мире Уолта Диснея» и была секретарем комитета, проводившего конгресс. Жила в Орландо. У нее была дочь-студентка и бывший муж, военный летчик, служивший во Вьетнаме. Она душилась
Дед перебирал карты фактов, силясь отыскать козырь – ее имя. К своему ужасу, он с прошлой ночи начисто его забыл. Имя первой женщины, с которой переспал после смерти жены, первой с сорок четвертого года, которая не была моей бабушкой! Женщина снова похлопала по креслу, словно подманивала упрямого кота. У деда кровь прилила к щекам и к шее. К горлу подступила тошнота. Он мотнул головой, надеясь, что выражает сожаление из-за невозможности остаться, но подозревая, что его состояние ясно написано на лице. Сосредоточившись на стакане с кофе, чтобы удержаться от рвоты, он понес свой желудок и горячий стакан по ковровой дорожке коридора, как будто никуда не торопится. Мимо одного конференц-зала, мимо другого, к вестибюлю перед автостоянкой.
Она догнала его у стола регистрации, заваленного переплетенными материалами прошлогоднего конгресса, на котором в числе приглашенных докладчиков был Джин Родденберри{119}. Их роман начался с признания в обоюдной любви к «Стартреку» на пятничном банкете с коктейлями в «Рамонс рейнбоу рум» на верхнем этаже сверхсовременного стеклянного здания в центре Коко-Бич. Дед ездил на ежегодные космические конгрессы десять лет кряду в качестве совладельца и главного конструктора «Эм-Эр-Икс». Девять предыдущих банкетов с коктейлями он пропустил, в этот раз изменил своей привычке. Он не мог полностью исключить, что, несмотря на траур по жене, искал женского общества. Однако ежегодный конгресс профессионалов и любителей-ракетчиков – совсем не то место, куда идешь с целью найти бабу, и к «Рамонс рейнбоу рум» это тоже относится.
– Мне кажется, кому-то нехорошо. – Она принесла ему пластиковую крышечку для стакана с кофе и банан. Быстро оглядела его лицо, потный лоб, вчерашний узел на галстуке. – Ты весь зеленый. Возьми.
Она протянула ему банан. Достала салфетку из кармана розового шелкового блейзера примерно цвета своих ногтей, в который, наверное, переоделась утром, после того как неслышно выскользнула из его номера. Будильник прозвонил в семь. Дед потянулся к ней – туда, где много месяцев была только холодная простыня, – и след ее тепла, чуть уловимый шлейф духов многократно усилили пустоту постели. Он жил со своим горем уже одиннадцать месяцев, но так горько ему еще не было.
– Знаю, тебе этого сейчас хочется меньше всего, но, если ты съешь банан, тебе получшает. – Она салфеткой промокнула ему лоб. – Калий. Электролит.
Дед очистил банан, съел половину. Почти сразу ему стало лучше.
– Ой, – сказал он, чувствуя себя идиотом оттого, что не сообразил раньше. – У меня похмелье.
– Наверное, давно не пил.
Это был не вопрос, а сложный сплав издевки и намека. Вчера дед, вероятно, выпил больше, что за все годы со Дня победы, вместе взятые. Очевидно, она знала о нем и о его жизни много того, чего он не помнил, как ей рассказывал. Он пошарил в памяти: нет, значительную часть того вечера не удастся восстановить никогда. Он надеялся, что не разочаровал эту добрую женщину в постели. Надеялся, что не рыдал ей в плечо. Боялся, что обе надежды тщетны.
– Тебе пора ехать. – Она глянула на часы, большие мужские «Аккутрон астронавт». Чокнутая фанатка космоса. – До Мельбурна полчаса с лишним, в зависимости от пробок.
Очевидно, в числе другого, чего не помнил, дед рассказал ей, что пропустит утреннее заседание «Космические челноки (ТКС): ход программы», потому что едет в Мельбурн, штат Флорида, где никогда прежде не бывал, читать кадиш по моей бабушке. Он нашел синагогу Бет-Исаак в телефонном справочнике.
– Вот. – Она взяла у него стакан с кофе и аккуратно накрыла крышкой. Кофе брызнул ей на большой палец, она ойкнула, слизнула каплю и вернула стакан деду. – Арамейский, да?
Видимо, он очень подробно расписал ей еврейские поминальные обычаи.
– Да.
– А где сейчас говорят на арамейском?
– Нигде[47].
Она стиснула ему правую руку выше локтя. Деда не обрадовала некоторая доля жалости в ее глазах. Она коснулась губами его щеки и сказала:
– Доешь банан.
