Футах в двадцати от них в кустах что-то зашуршало. Хрустнула ветка. Дед встал. Он смотрел на кусты, из которых вроде бы донесся звук. Ноздри его раздулись, и он уловил запах тухлых яиц, а может, просто стухшей воды в вазе с цветами. У него зашевелились волосы. Что-то пестрое мелькнуло среди коричневых ветвей и темно-зеленых листьев. Он потянулся к змеиному молоту.
– Нет, – сказала Салли. – Пусть ползет.
Дед дотянулся до рукояти и нервно стиснул лакированную поверхность. Он давно воображал, как это будет: обрушить молот на змеиную голову с ее зубами-иголками. Вспоминая тот день на арендованной больничной кровати в маминой гостевой спальне, перед смертью, дед признал, что, наверное, и впрямь мечтал размозжить змее череп. Он подавлял гнев с того дня, как переступил порог тюрьмы Уолкилл, и нет сомнений, что с тех пор, вплоть до недавнего диагноза, жизнь то и дело подбрасывала дровишки его ярости. Однако истина состояла в том, что ярость не нуждается в искре или предлоге. Она – его врожденная часть, как влечение, любопытство и грусть. Трудно отказаться от мечты о хрусте костей.
– Очень мило, что ты поклялся отомстить за кота моего покойного мужа, взялся за благородный подвиг и так далее. Но если совсем честно, это еще и немного раздражает. Мне не нужен паладин. Меня не надо спасать. И, малыш, я не смогу по-настоящему любить человека, который готов кувалдой забить змею до смерти.
– Ясно.
Дед положил молот, вернулся к Салли и встал, положив руки ей на плечи.
Шуршание и треск стали громче, затем перешли в мерную поступь, и на поляну выступил зверь. Дед не сразу смог его определить. Он показался из кустов, серая шерсть в черную и бурую полосу. Дед сперва принял его за очень упитанного и крупного енота, но походка была иная.
– О господи, – сказала Салли; зверь замер и зашипел. – Рамон.
На лбу и на шее у кота запеклась кровь, белые носочки были розовато-бурого цвета. Одно ухо отсутствовало, хвост загибался кривой петлей. Живот чуть не волочился по асфальту.
– Ты разжирел, Рамон, – сказала Салли.
Кот снова злобно зашипел. Салли встала и двинулась к нему – дед не успел ее остановить. Кот оскалился и зарычал, не подходи, мол. Дед гадал, не бешенство ли у Рамона, и не придется ли все-таки пустить в ход молот, и простит ли Салли, если он зашибет кота.
– Ты воняешь, – сказала Салли Рамону. – Ты жирный и воняешь.
Кот неуверенно описáл на асфальте восьмерку. Что-то было не так с одной его лапой. Он двигался угловато и подволакивал ногу.
– У него ранки на морде.
– От зубов.
– Господи! На него напал питон.
– Уже месяц, как ни одна собака или кошка не пропадала, – сказал дед. – Думаю, Рамон выиграл схватку.
– Рамон! – восхищенно проговорила Салли. – Ой, бедное ушко. И с хвостом у него что-то, видишь? Он весь покалеченный. Ты правда думаешь, он убил змею?
– Да.
– И надо было тебе столько недель таскаться по болотам с дрыном.
Она вновь шагнула к Рамону, и кот вроде бы утратил к ней интерес. Он повернулся и заковылял обратно в лиственную тень за деревьями.
– Ой. Как же так? Он ушел.
– Обнаглел, паразит, – заметил дед.
Салли снова позвала кота, потом еще раз, пронзительным южнофиладельфийским воплем, который дед слышал при первой их встрече.
– Думаю, он счастлив, – сказала она.
– Черт, как же этот гад меня обскакал.
– Завидуешь?
– Злюсь.
Салли подошла и обняла его:
– Извини. Может, хочешь убить Рамона вместо змеи?
– Не сегодня, – ответил дед.
Салли положила голову ему на плечо. Она так и не сказала, что любит его, а он не сказал про затемнение у себя в кишках ни тогда, ни потом, в их недолгие счастливые дни вместе.
Чуть больше года спустя я оказался в Корел-Гейблс. Это был тур в поддержку моей второй книги. Тогда «Букс & Букс» ютился на площади в несколько сот квадратных футов в розовом особняке на той же улице, на которой размещается теперь. В моем случае наплыва слушателей можно было не опасаться, но теснота означала, что раскладные стулья внести не удастся и, если придет больше
