Но не Кира, которая знает, что это несопротивление — просто часть неосознаваемого Стайлзом внушения. Его способности вышли на такой уровень, что превзошли возможности самой Киры. Он паршиво выглядит, потому что израсходовал почти весь свой лимит, но даже этого минимума хватает, чтобы держать под контролем весь класс.
А когда-то мир начинал вращаться.
— Ты солгала, — цедит не разжимая зубов, чуть поднимая голову. — Ты солгала, — повторяет, словно силится сказать-то что-то другое, но не может.
А еще ему хочется ощутить страх Киры, увидеть удивление, боль или недоумение. Даже ненависть была бы отлично закуской.
Но Кира держит свои эмоции под жестким контролем и не дает подпитки. Она — в мгновение ока — понимает, что правда вскрылась наружу. И вот из разрезанной вены прошлого выделяют неоспоримые факты. Стайлз узнал ее мотивы, а Кира догадалась об этом. То ли смогла проникнуть за первый барьер, то ли просто сопоставила факты — не важно. Главное, что даже так искусно скрытое ею стало известно.
А как же было приятно таиться! Прятаться в тени, появляясь легким видением и оставляя флер загадочности — вот что было приятно.
— Тебе нужен был не я, а Скотт. Ты хотела бы убить его, но это было через чур даже для тебя, — он подходит ближе, а весь класс действительно замирает, словно им приказано было погрузиться в себя. — Поэтому ты решила обречь его на то, на что он тебя обрек. Одиночество.
Она не двигается. Ее лицо не выражает никаких эмоций, словно Кира не собирается отрицать очевидного, но и признавать тоже не горит желанием. Она холодная эмоционально — ее боль уже утихла. Вот почему месть — блюдо холодное. Только счас Стайлз понял смысл этого выражения.
Потому что надо подавить собственные эмоции, сделать себя непробиваемой, нерушимой личностью. Выстроить вокруг себя стены, которые бы защитили от подобных нападений. Чтобы эмоции не сыграли злую шутку, а угрызения совести не помешали осуществить задуманное.
— Ты лишила его стаи. Ты лишила его преемника. Лишь его… меня. Ты забрала у него все.
Кира медленно поднялась и выше подняла голову. Кажется, она смирилась с тем, что отрицать очевидное бесполезно. И сейчас ей больно, потому что ее использовал человек, которому она почти доверяла.
Что ж, теперь они квиты.
— Какое это теперь имеет значение? — она говорит спокойно, ее чувства снова ускользают под жесткий контроль, и боль разрушается. Стайлз знает, что с ней сотворили нечто ужасное, потому что на него обрушились все ее три барьера. Он понимает ее обиду, ее боль, ведь каким бы сверхъестественным существом она не была, она все равно остается… семнадцатилетней девушкой со своими переживаниями, угрызениями.
Со своей болью.
— Ты сам активно принимал в этом участие, — она вонзает в него аргументы как осколки. Потрясение (теперь эмоции начинают брать верх, а не умозаключения) начинает пробивать брешь в силе, и класс медленно выходит из-под контроля. По крайней мере, все внимание обращено к ним двоим, и взгляды у половины уже не такие стеклянные как раньше. — Ты тоже к этому причастен.
— Ты меня в это втянула.
— Ты не сопротивлялся, — она пожимает плечами, жестокостью кромсая его к ней отношения.
Стайлз понимает, что остался абсолютно один.
— Тогда, — он усмехается и в последний раз… в последний раз привязывается к кому-то. Мать его оставила. Лидия его никогда не принимала. И теперь вот еще Кира. Стайлз как бы немного разочарован. — Тогда не смей ко мне приближаться, — он прищуривается, а потом дополняет свою фразу колкой, но высокоградусной угрозой: — и к оставшимся членам стаи, иначе я твой третий барьер выпотрошу как рыбу.
Он не видит ни страха, ни изумления, ни сожаления, и почему-то мимолетно думает о том, что пусть даже Кира не знала о четвертом барьере, она знает что-то другое. Что-то не менее важное, поэтому сохраняет стойкость.
В принципе, ее знания уже не имеют значения.
Стайлз разворачивается и только сейчас замечает Лидию. Она ужасается, когда видит подобие того человека, которого любила. Это уже не ее Стайлз.
Но это не важно. Она примет нового Стайлза. Она примет его новый образ жизни, его новые правила, только он бы вернулся к ней.
Но разочарование, которое Стайлз пытается потопить в цинизме, наталкивает на обратные размышления.
Он проходит мимо нее так, как прошел бы мимо любого другого одноклассника. Когда он покидает кабинет — класс мгновенно приходит в оживление. Учитель удивлено окидывает пространство взором:
— Мисс Мартин, покиньте кабинет, — монотонно произносит учитель и тут же озвучивает тему. Ошарашенная, растоптанная морально Лидия разворачивается и на ватных ногах покидает класс. Кажется, ее мечта свершилась — Стайлз больше не будет дружить с Кирой, но почему тогда не наступает облегчения?
Потому что Стайлз больше ни с кем не будет дружить.
5.
