Засунула рисунки в парту, побежала к двери, открыла и обомлела. На пороге стояли Лидь Васильна и старший школьный пионервожатый товарищ Костя, как всегда, в белой рубашке и синих брюках со стрелками – красивый, как комсомольцы на плакатах в Ленинской комнате, но с волосатой родинкой на румяной щеке.
– Родители дома?
– Не… нет.
– Здравствуй, Речная. Мы с плановым домашним визитом. Когда родители с работы приходят?
– Не знаю. Обычно поздно.
– Ничего, подождем.
И они, слегка отодвинув Лушу, вошли.
Лушка от растерянности предложила им чаю. Лидь Васильна согласилась. Костя осматривался брезгливо, на табуретку опустился с опаской, сначала обтерев рукой. Потом Лидь Васильна обошла квартиру (чего там было обходить!), даже в ванную заглянула, но в парту заглядывать, к счастью, они не стали, хотя Лушка беспокоилась: она не хотела, чтобы увидели ее рисунки с повешенной голой Зоей.
Лидь Васильна делала какие-то пометки в блокноте, который достала из потертого кожаного портфеля, водрузив его на кухонный стол и металлически звякнув замком.
Осмотром квартиры классная осталась довольна.
– Ну что ж, условия вполне удовлетворительные. Место для уроков в наличии. И даже комната своя. Прямо по-буржуйски, – пошутила. – Другие учащиеся имеют куда хуже условия, а учатся лучше. В чем причина, Речная, а?
Лушка стояла, привычно потупив голову и привычно пропуская половину мимо ушей.
Лидь Васильна допила чай, съела два печенья, спрашивала, какой распорядок дня в их семье в будние дни и по выходным и проверяют ли ее родители уроки, бывают ли пьяными, не дерутся ли мать с отцом. «Проверяют, не бывают, да вы что?!»
Все отметили в блокноте, не дождались и ушли. Товарищ Костя вообще ни слова не проронил, не ел и не пил.
Мать вернулась затемно, нагруженная авоськами и, услышав о посещении, затряслась как осиновый лист. Бросила авоськи и даже не стала собирать раскатившиеся по коридору консервные банки («кильки в томате», вкусные).
– Все осматривали, говоришь? Ты их одних оставляла? Оставляла? Говори! – прошептала мать в непонятном ужасе.
– Да нет, вроде. Они чай с печеньями пили. Лидь Васильна в уборную сходила, вот и все.
– В уборную?! – Лицо у матери побелело.
– Да что ты, мам? Унитаз чистый был, ты не думай, я щеткой пошуровала… Условия, записали, «удовлетворительные». Ты что перепугалась-то так?
Лушка ничего не понимала: неужели мать всерьез подумала, что Лидь Васильна с товарищем Костей могли что-то у них утащить?
Мать шептала, и глаза ее бегали по комнате, словно искали выход.
– Записали, говоришь… Куда записали?..
– В блокнот…
Мама посмотрела затравлено.
– Записали… В блокнот…
– Мам, ты успокойся, они полчаса, наверное, посидели и ушли…
Не дослушав, не раздеваясь, прямо в ботах, мамка бросилась в ванную, закрыла за собой глухую дверь, и Лушка услышала какой-то шорох, как будто она там что-то лихорадочно искала.
Когда вышла, руки у нее тряслись, она шептала:
–
– Мам, да что случилось?
– О чем они спрашивали?
– Как живем, спрашивали, проверяете ли с отцом мою домашку, дневник. Сказала, проверяете.
– Расспрашивали… домашку… Лушенька, дорогая, несмышленыш мой…
– А кто? Мам, да ты очнись! Ты же знаешь Лидь Васильну, на родительском собрании видела, это классная наша. Они в конце четверти у всех по домам ходят, проверяют жилищные условия. И к Катьке из второго подъезда приходили на прошлой неделе.
Про Катьку она наврала, чтобы успокоить мать.
– С обыском приходили… Предупреждение. Что знают обо всем.
– Мам, что у нас брать-то?
– Не учительница это
Мать притянула похолодевшую Лушку к себе, усадила на скрипнувший и накренившийся диван, крепко, до боли, обеими руками прижала к себе. Горькие слезы так и бежали по ее лицу.
– Мам, ты что? Точно Лидь Васильна была. И портфель ее. Я этот портфель у нее сто лет знаю. Плакать-то не о чем. Ничего же не случилось. Они ко всем ходят. К Катьке вон…
Мать словно не слышала.
– Но ты не бойся. Тебя я не отдам. Уговорю. Умолю, на колени стану…
– Мам, какие колени, да кому мы нужны! Успокойся. Праздники скоро, парад. Можно мне два рубля на шары?
На самом деле Лушка хотела закатиться в магазин канцтоваров и художественных принадлежностей, любимейшее место в городе и подкупить рисовального угля.
Лушка тихонько высвободилась, включила в вечно темном коридоре свет и стала собирать раскатившиеся консервные банки.
– О, и шпроты, мои любимые!
Мать не отвечала, а, зажав виски пальцами, раскачивалась, сидя на диване, словно стряслась беда.
Собрав банки с пола, Лушка раскладывала их по полкам в кухне, когда услышала шаги матери в прихожей и как хлопнула за ней входная дверь.
…До прихода отца Лушка успела вернувшуюся мать раздеть, разуть, уложить на диван, укрыть. Не впервой.
