– Папа, не кипишитесь по пустякам. Мало того, что работа хорошая, так еще какой замок сработал. Если бы обычный встроил, то отдал бы деньги по договоренности, а тут по специальному заказу, с закавыкой. Он же сам все придумывает и очень мудрено, надо сказать. Головной труд, отец, должен цениться выше ручного. Накинул ему за инженерную мысль и нисколечки не жалею.
– Ладно, сынок, согласен с тобой. Всегда приятно, когда твой труд оценивают по достоинству. Ну что, мама, как вы и пророчили, прибыток ребу Гершу пришел с другой стороны, а точнее, с нашей, – уже по-доброму и с улыбкой произнес Хацкель. – Гришка, Белла, подсобите! Нам с Фимкой эту тяжесть в дом не занести.
Как только жизнь Разумовских вошла в обычное русло, Хацкель с Беллой подали прошение в сиротский суд на получение опекунства над Гришей. Чиновник внимательно выслушал просьбу Разумовских и отправил их в городскую управу, где без особых сложностей и решилась судьба мальчишки. По возвращении домой Хацкель с гордостью достал документ из внутреннего кармана сюртука и положил перед Фрейдой на стол.
– Вот, мама, официальная бумага с печатью, как вы и просили.
– Прям спокойно, без всякий препятсвий дали? – полюбопытствовала она, вытирая мокрые руки передником.
– Ну почему же спокойно? Наставление дали по всем жизненным сторонам. Сказали, что ребенка нужно содержать в строгости, в удалении от злых примеров, не допускать его праздности и принуждать к работе, дабы он не имел привычку лениться. Он, мама, в их глазах личность имеет, а следовательно, обращаться с ним нужно по всем правилам.
– Об этом пущай не беспокоются и получше приглядывают за своими детьми. Наш Гриша никогда не был бездельником. А еще какие слова говорили?
– Выразили доверие на предмет нашей безукоризненной морали и чадолюбия. Во как! Предписание дали, дабы Григорий мог воспитываться в знании промысла или ремесла, научился вести жизнь порядочную и трудолюбивую, отдаленную от мотовства.
– Это значит, ему тоже ювелиром быть полагается?
– Не обязательно ему перенимать нашу профессию, но пристроить в обучение будет надобно.
– Тю, только и всего! – ухмыльнулась Фрейда. – Я думала, будет сложнее, а все вон как просто обернулось.
– Это потому, что мы не дворянского происхождения. В нашем случае хватило предписания городской управы.
– И в управе могли к чему-нибудь прицепиться, но обошлось, потому как дело наше богоугодное. Все дни молилась против злого чиновника и верила, поможет Господь и оградит от всех трудностей.
– А еще они сразу спросили, какого ребенок вероисповедания. Если не иудейского, то не видать бы нам официального документа. Вернулись бы мы с Беллой домой с нерадостными лицами.
– Молодец, сынок. Пообещал маме и выполнил. Бумага – дело нужное. Она порядок жизни подтверждает. Теперь дите будет в семье на всех законных основаниях, а то вон их сколько, бездомных и беззащитных, по улицам болтается. С сегодняшнего дня никто нашего Гриню сиротством попрекнуть не сможет. Да, деточка?
Гришка посмотрел на Фрейду ясными голубыми глазами, кивнул и заплакал.
– Ты чего сырость вздумал разводить? Радоваться нужно.
– Бабушка, простите меня.
– За что?
– За то, что вам не верил. Я даже на Бога обижался. Сильно обижался, особенно, когда мама умерла.
– За то, что ее забрал? – сочувствующе спросила Белла.
– Ага, а за ней и папку. В ателье Вульфсон бил и говорил, чтобы я был послушным, чаще молился, и тогда Бог увидит мое усердие и все устроит лучшим образом. Я молился, верил и ждал, но ничего не менялось. Раз в год папа присылал посылку и обещал в письме, что заберет меня домой сразу же, как только стану портным. В первый же день подмастерья сьедали все мои подарки, если я не успевал их спрятать. От обиды я брал крышку посылочного ящика и ложился с ней спать.
– Зачем с крышкой ложился? – полюбопытствовал Хацкель.
– Потому что на ней папиной рукой были написаны мои имя и фамилия, Гриша Мендл.
– Бедный мальчик, – тяжело вздохнула Фрейда, утирая слезы платком.
– Бабушка, я сильно обижался на Господа и даже считал его жестоким. И на отца обижался за то, что умер. Получается, он вспоминал меня только три раза, когда ходил на почту отправлять мне гостинцы к праздникам. А Бог вообще обо мне забыл.
– Что ты, детка! Бог тебя всегда любил, присматривал за тобой, а иначе бы не направил нас в ателье Вульфсона шить платья.
– Я это потом понял, когда вы забрали меня. Бабушка Фрейда, я же без вашего разрешения определился к вам в родственники.
– Как это? – испугалась Белла.
– Когда шест у хупы держал. Раввин молился над Фимой и Мэри, а я подумал, что раз уж Бог сейчас смотрит на молодых, значит, и меня видит. Я взял и попросил его по-настоящему породнить меня с вами и еще, на всякий случай, с Блюменфельдами.
– Так вот, оказывается, почему все так быстро и беспрепятственно прошло в управе! – засмеялся Хацкель. – А вы, мама, себе приписываете заслугу.
