– Правильно, – понимающе кивнул Гриня. – Бабушка, хочите, я вас расчешу, а то после пожара прям смотреть друг на друга страшно. Меня Кляйн уже научили три прически делать. Сейчас такую накручу, враз помолодеете и сделаетесь здоровой!
Гришка ловко вытащил гребень из волос Фрейды и начал неспешно ее расчесывать. Вшей он заметил только тогда, когда одна упала ему на ладонь.
– Бабушка, у тебя появились вши!
– Вот, значит, как, – грустно произнесла она. – Это от беды, Гришенька. От беды, хороший мой.
– Я сейчас за керосином сбегаю и попрошу маму Беллу воды согреть. Помажем голову, они враз сдохнут.
– Брось, – резко одернула Гришку Фрейда.
На мгновение она сделалась задумчивой, глаза увлажнились, а на губах появилась легкая ухмылка.
– Не тронь, пускай уже живут, – вынесла им приговор.
– Бабушка, зачем они вам?
– Для богатства, – попыталась шутить Фрейда. – Знаешь, как раньше про вшей думали?
– Как?
– У кого их нет, тот несчастный человек.
– Вот еще чего! Не верю я таким рассказкам. От них зуд и болезни.
– А ты где первую увидел? Небось, на ухе?
– Нет, у себя на ладошке.
– Жалко. Если бы мне на левое ухо выползла, была бы хорошая погода.
– Она и без нее замечательная. Вон как солнце светит!
– Это да, но ты все равно их не трожь. Вши точно к богатству. Выведешь – останется семья без денег, а нам еще новый дом строить. Ты же не хочешь все время в сарае жить?
– Конечно нет.
– Вот и договорились. Доделывай свою красивую прическу и беги помогать мужчинам. Устала я разговаривать.
Хоть солнце и светило ярко, но во всем чувствовалась осень. Утренний воздух был прохладным и влажным. Даже гигантскому пожару не удалось за ночь согреть его и осушить. Видя, как увядает летняя пышность, земля изо всех сил старалась напоить растения. Каждое утро она осыпала траву хрустальной росой. Уставшая за лето зелень с благодарностью принимала живительную влагу, но, обессиленная, она была не в состоянии усвоить даже самое малое, что могла дать природа увядающей жизни. Маленькие капли были для нее непосильной ношей. В благодарность за доброту растения склонялись до земли и все равно увядали. Пощипывая влажную траву, конь Анилин был вполне доволен своим завтраком. Куры блаженно кудахтали и рылись в земле, мудро сторонясь еще дымящихся углей на пепелищах. Их не радовала перспектива быть опаленными или, того хуже, поджаренными. Несмотря на беду, все хотели жить и думали о будущем. Все, кроме Фрейды.
Штетл умел и даже любил хоронить своих жителей. В отличие от христианского трехдневного горя, еврейское длилось сутки, но и этого хватало, чтобы почувствовать, как дружно скорбят родственники и знакомые о потере. Поcле пожара почти каждый день кто-нибудь да умирал. Местечко сокрушалось и умывалось слезами.
Синагогальный служка то и дело бегал по улицам и созывал людей на молитву.
«Идите исполнять заповедь по умершим! Проводите их в последний путь!» – надрывно кричал он, заглядывая в лавки и дворы.
Усопших омывали, облачали в белые одежды и укладывали в простые деревянные ящики. В домах царила тишина. Никто не здоровался, не выражал соболезнование, поскольку никакие слова не могли передать в полной мере безутешное горе родственников. Во время траурной церемонии люди выстраивались в ряд, и каждый делал пожертвование в силу своих возможностей. Если в обычные дни размер похоронной процессии имел огромное значение, то на этот раз все было проще. Родственники понимали: трудно присутствовать на всех похоронах одновременно. В эти дни дорога на кладбище была самым оживленным местом.
– Какое горе, уважаемый Хацкель, – причитала Лея, бросая комья земли в могилу. – Мало нам пожара, так еще и тетя Фрейда заботливо померла.
– Это еще почему заботливо? – ткнул в бок жену Барух. – Думай, что говоришь!
– Только мужчины могут поставить глупый вопрос, и все оттого, что никогда не понимают женской сущности. Тетя Фрейда не хотела никого обременять своей болезнью. Знала, не подняться ей после сердечного удара. Боялась в тягость быть при таком всеобщем горе.
– Осиротели мы, – согласилась Белла. – Сколько ума с мудростью было в ее голове! Как внуков любила! Как готовила! Скажи, Хацкель.
– Это да. Нет больше моей мамы, и никто ее не заменит.
– Белла, а у нее были какие-нибудь предчувствия или сны нехорошие? – спросила Лея. – Я помню, перед тем как умереть моей дорогой мамочке, нам ночью в окно стучали. Резко так, неожиданно. Нас прям до косточек пробрало от страха. Барух вышел, посмотрел, а там – никого. Сразу поняли – к смерти тот стук был.
– Нет, ничего такого не происходило. Да и она не рассказывала.
– А может, зуб во сне выпадал или собака выла?
– Тоже нет.
– У нас недавно соседская завывала, так я сразу старый ботинок перевернула, и она успокоилась.
– А зачем ботинок вертеть? – поинтересовался Фима.
– Не знаю, Фимочка, но говорят, вроде как судьбу переворачиваешь и беду отводишь в другую сторону. Вы всю воду в доме вылили после смерти?
