О чем книга: 13 глав, 13 месяцев жизни 13-летнего мальчика (последняя глава — еще один январь). Иными словами — роман-календарь. Каждая глава вполне читается, как отдельная новелла. И каждая — абсолютный шедевр.Неспособность выразить себя, неприкаянность — ключевая тема книги, и Митчелл доводит ее до предельного состояния: главный герой, Джейсон Тейлор — заика. И самый большой страх для него — видеть глаза людей, и особенно глаза отца, когда он, Джейсон, начинает заикаться. Мальчик умен не по годам, ему есть что сказать — он знает ответы на все вопросы учителей в классе, но он молчит, не тянет руку, потому что стоит ему заговорить, и собственный голос подводит его.Но не все так просто — недуг Джейсона производит с ним удивительные метаморфозы… отрезанный от общества, мальчик начинает расти внутрь, подобно пустынному дереву, которое, может быть, и выглядит жалко на поверхности, но под землей имеет огромную, разветвленную корневую систему, протянувшуюся на десятки метров вглубь, к грунтовыми водам.И «Black Swan Green» — это рассказ именно о таком росте — о развитии «корневой системы» души (недаром ведь название скрывает в себе очевидную отсылку к «Гадкому утенку» и «Лебединому озеру» — и, кстати, озеро здесь тоже есть).«Black Swan Green» — это книга о самом важном периоде в жизни — о взрослении: когда тебе кажется, что весь мир — и даже собственное тело — против тебя; когда в тебе рождаются большие чувства и начинают искать выход, как пар из кипящего чайника, — и причиняют боль. О времени, когда ты понимаешь, что не очень-то красив, не слишком высок и не особенно талантлив — и со всем этим «багажом» надо что-то делать, куда-то жить дальше. О времени, когда самим собой быть стыдно — просто стыдно — и ты проводишь вечер в одиночестве, глядя на замерзшее озеро, — и растешь внутрь.
Чтоб ноги твоей в моем кабинете не было. Это правило отца. Но телефон звонил уже двадцать пять раз. Нормальный человек сдался бы после десяти или одиннадцати гудков, если только это не дело жизни и смерти. У отца есть автоответчик, как у Джеймса Гарнера в «Деле Рокфорда», с большими бобинами и пленкой. Но с недавнего времени он перестал им пользоваться. Телефон звонит в тридцатый раз. Джулия не слышит его — она наверху, слушает песню группы Human League «Don't you want me?», выкрутив громкость на максимум. Сороковой раз. Мама тоже не слышит — она пылесосит, и еще стиральная машина работает на всю катушку. Пятидесятый раз. Нет, ну это уже ненормально. Что если отец попал под колеса Джаггернаута на трассе М5, и его тело изуродовано и опалено так сильно, что целой осталась лишь бумажка с номером телефона в кабинете? Тогда мы упустим наш последний шанс увидеть обугленного отца в реанимации.
Ну и, в общем, я вошел, вспоминая историю о невесте Синей Бороды, вошедшей в его комнату, несмотря на запрет (хотя, конечно, Борода-то ведь этого и ждал). Кабинет отца пах деньгами — смесь запахов бумаги и металла. Жалюзи закрыты, и казалось, что сейчас уже вечер, а не десять утра. На стене — часы, большие и серьезные, точь-в-точь такие же висят на стенах в школе. Еще я вижу фото — отец жмет руку Крейгу Солту в тот день, когда его, отца, повысили — он стал региональным директором Гренландии (супермаркета «Гренландия», а не страны). На столе у отца стоит дорогущий IBM, рядом — телефон, красный, словно для экстренной связи с президентом, и вместо диска набора номера у него кнопки.
И, в общем, я сделал глубокий вдох, взял трубку и сказал наш номер. Уж номер-то наш я могу сказать, не заикаясь. Обычно.
Никто не ответил мне.
— Алло? — сказал я. — Алло?
В трубке — странный звук. Звонивший резко вдохнул, словно порезался бумагой
— Вы меня слышите?
На заднем плане — музыка из «Улицы Сезам».
Я вспомнил один детский фильм, где случилось нечто подобное.
— Если вы меня слышите, щелкните пальцем по трубке.
Никто не щелкнул, «Улица Сезам» продолжалась.
— Вы, наверно, ошиблись номером, — сказал я.
Я услышал, как заплакал ребенок, и трубку повесили.
Когда люди слушают — они издают особый, слушающий, звук.
Я слышал его, а он слышал меня.
Поскольку я и так уже нарушил главный запрет отца, перешагнув порог кабинета, то беспокоиться о дальнейшем не было смысла — самое худшее сделано. Так что я решил осмотреться: выглянул в окно сквозь острые как лезвия створки жалюзи — и посмотрел вдаль поверх приходской земли, поверх деревьев и полей, в сторону Малверн Хиллс. Бледное утро, промерзшее небо, холмы, покрытые коркой инея, но снег сухой и рассыпчатый — худший вид снега, таким в снежки не поиграешь. Отцовское вращающееся кресло похоже на сиденье зенитной пушки. Я уселся в него и начал обстреливать русские МИГи, заполонившие небо над Малверн Хиллс. Скоро десятки тысяч людей между нашей деревней и Кардиффом были обязаны мне своими жизнями. Глиб был завален обломками фюзеляжа и опаленными крыльями вражеских истребителей. Пилоты МИГов пытались катапультироваться и сбежать, но я обезвредил их с помощью дротиков с транквилизатором. Потом подоспела пехота, и их взяли в плен. Я отказался от всех медалей. «Спасибо, право не стоит», сказал я Маргарет Тетчер и Рональду Рейгану, когда мама пригласила их войти, «Я всего лишь делал свою работу».
У отца на столе большая точилка для карандашей. Карандаши после встречи с ней становятся такими острыми, что вполне могут сойти за оружие. Карандаши класса «Н» самые острые, отец любит их больше всего, но я предпочитаю 2В.
Позвонили в дверь. Я закрыл жалюзи и огляделся, чтоб убедиться — не оставил ли следов. Потом выскользнул из кабинета и спустился вниз, посмотреть кто пришел. Последние шесть ступенек я преодолел одним смертельным прыжком.
Морон, как всегда растрепанный. Пушок на его верхней губе скоро превратится в щетину.
— Угадай, что произошло?
— Что?
— Знаешь озеро в лесу?
— И что с ним?
— Оно, — Морон убедился, что нас не подслушивают, — оно промерзло до дна. Половина ребят из деревни уже там, прямо сейчас. Ты идешь или как?
— Джейсон! — мама вышла из кухни. — Ты впускаешь холод! Или пригласи Дина войти — здравствуй, Дин — или закрой дверь.
— Эм… мам, я пойду погуляю чуть-чуть?
— Куда?
— Да так, подышу свежим воздухом.
Это была стратегическая ошибка.
— Что это ты замышляешь?
Я хотел сказать «ничего», но Палач не дал мне.
— Чего сразу «замышляю»?
Мне удалось избежать ее пристального взгляда, пока я надевал шерстяное пальто.
— Скажи, твоя черная куртка как-то оскорбила тебя? Почему ты не носишь ее, что с ней не так?
Я все еще не мог сказать «ничего». (Правда в том, что черный цвет носят только самые крутые, а я не из их числа. Взрослым этого не понять.).
— Это пальто немного теплее, вот и все. Там ведь дубняк на улице.
