Леви упомянул об этом с умыслом. Ему нужно было проследить за реакцией Менделя. Саббатианство, как и поведение рабби Нехемии Коэна, тоже основывалось на жертвенности. Каждый, кто верил в избранничество Шабтая Цви, понимал, что он, став мусульманином, поступился самым дорогим — своим еврейством. Это было намеренное отречение, оправданное и предугаданное строками пророчеств. Поэтому для последователей Измирского каббалиста перемена веры — подлинная или мнимая — являлась вовсе не святотатством. Не
Эта мысль породила саббатианское движение. Немало людей, желая приобщиться к замыслам Шабтая Цви — а среди них оказались, кроме евреев, еще и христиане, стали публично принимать другие религии, считая это особым подвигом. Для некоторых наиболее одиозных саббатианцев мусульманство казалось слишком простым. Эка невидаль, еврей-мусульманин, смеялись они, покажите мне, в чем он себя осквернил? Свинину не ел? Не ел. К язычеству не склонялся? Не склонялся. Тоже мне, вероотступник! Если по Рамбаму, он вовсе веры не менял. Поищите лучше что-нибудь поужаснее, чтобы ангелы на небесах содрогнулись, видя, как сыны Израиля заповеди нарушают!
Именно к шуточному вероотступничеству решил склонить Менделя Леви. Понарошку не возбраняется, оправдывался он.
Вроде б невзначай Леви предложил ему притвориться, будто Мендель нашел в Каббале понятия, близкие к идеям троичности, и всерьез подумывает о святом крещении. На первый взгляд это выглядело абсолютным безумием. Мендель никогда не слышал о еврее, нашедшем в Каббале хоть одну ниточку, связывающую ее с христианством.
— Менделе, хавери[24], я прошу тебя подшутить над Несвецким не только для того, чтобы он хоть ненадолго оставил в покое твою семью, признался Леви, стоя у круглого фонтана. Забыв извергать колодезную воду, фонтан одиноко собирал серый дождь. Зубастая пасть мифической рыбы противно ощерилась. Знаешь, я люблю одну милую девушку. Он богатая полька, и у нее есть бедная родственница, компаньонка Марица. Но она уже два дня в подвалах инквизиции. Ее пытают, Менделе, пытают! Если я не вытащу ее оттуда, погибнет не только Марица, но и моей любимой грозит смерть!
Мендель молчал. Леви оперся на чешуйчатое тело фонтанной рыбы.
— Смотри — сказал он сыну Коэна, — ее жизнь целиком зависит от воли иезуита Несвецкого. Захочет — освободит, захочет — отправит на костер.
— Но если ты придешь к нему, Несвецкий клялся закрыть дело против Марицы и вернуть ее домой…
— А что эта Марица натворила?
— Ничего. Она посеяла украшение, змеиный скелет на черном шнурке, но иезуит вычитал, будто это принадлежность ведьмы.
— А если иезуит обманет вас и не вернет девушку?
— Все может быть. Когда тебя подведут к купели, Марица уже будет на свободе! И спокойно, раскрыв окно, ты улетишь обратно в еврейский квартал! Отец даже не узнает об этом! Иезуит скорее умрет, чем признается в провале миссионерства! Он будет молчать как эта рыба!
— Но я ведь рискую. — усомнился Мендель.
— Рискуешь — согласился Леви. — Но невинный розыгрыш спасет три жизни: пани, ее компаньонку и меня. Если я не добьюсь любви пани, честное слово, утоплюсь в Полтве! Сделай это не только ради меня — а ради Шабтая!
— Не надо топиться — сказал Мендель. — Пойдемте к этому изуверу прямо сейчас. Для брата Шабтая Цви я и жизнь готов отдать, лишь бы все пошло как надо.
— Ну, зачем же жизнь, — возразил Леви, — она тебе еще пригодится.
— Главное, чтобы отец ничего не узнал — вздохнул Мендель.
Похоже, ссора с рабби Нехемией пугала его больше, чем несколько дней среди иезуитов.
— Клянусь, он даже не догадается — убедил его Леви.
В тот день Игнация Несвецкого одолевали невнятные предчувствия.
Иезуит раздобыл в лавке старьевщика затейливый ключ, должный сойти за ключ от собрания Нехемии, и положил его на видное место. Вдруг турецкий букинист сдержит слово, приведет коэновского отпрыска?