— Я скучаю по Львиву… — ответил Леви.
— Не говори об этом, — вздохнула она, — хорошо было бы вернуться туда! Ты же знаешь, нет ничего невозможного для Пястов. Мы поедем во Львив тайно, под чужими именами! Поверь, нас никто и не узнает!
— Ну вот, — возмутился Леви, — стоило тебе войти в семью Измирского авантюриста, сразу стала перенимать наши безумства! Опомнись, Сабина! Во Львиве нас никто не ждет. Это не город, а призрак, существующий только в пылком воображении, во снах и мечтах тех, кто когда-то там был! Нельзя вернуться в свое прошлое, нельзя.
… Ночью Леви приснилось: он идет темными львивскими улицами, Татарские ворота закрыты, домой не попасть до рассвета. Леви видит больного, дряхлого льва, охраняющего лестницу у Нижнего Замка. Львиная грива спутана космами, глаза слезятся, когти затуплены, кисточка хвоста уныло волочится по земле.
— Садись на мою спину, — шепчет ему лев по-еврейски, — садись, не бойся, клыки мои давно сточились.
Леви чувствует теплую, шерстяную спину старого льва. Почему-то перед ними оказываются Львиные врата Иерусалима, закрытые до явления Мессии.
— Видкривай — шепчет ему лев уже по-местному, — видкривай, будь ласку!
Леви со страхом ударяет в железо, выкованное еще при Салах-ад-Дине, кулаком — и просыпается. На мгновение ему чудится, будто дряхлый лев стукнул Леви по носу кисточкой хвоста.
Пани Сабине тоже снится Львив. Она поднимается по длинной узкой лестнице, зная, что на самом верху увидит Высокий Замок. Но лестница все не кончается и не кончается, уже устали ноги, хочется присесть.
Польского Львува, того, где живет пани Сабина, давно нет на свете.
Нет и яркого еврейско-турецкого-татарского Львива, армянского Аръюца, итальянского Леополя. Только во сне, иногда, украдкой, словно опасаясь, что снова исчезнет, и то этого мгновения мало.
Львиные пасти надежно сомкнуты.
Львиные врата не открываются.
Мессия так и не пришел во Львов.
… Олеся Духманович приехала у Львив вечером 24 ноября 2004 года.
Еще несколько дней тому назад она вовсе не собиралась путешествовать: на носу зимняя сессия и страшный зачет по сравнительному религиоведению, предмету, который вел очень лютый дядечка. Но внезапно, на телефон комендантши в общежитие позвонила львовская бабушка Олеси.
— Приезжай у Львив, — просила она, — приезжай, родная! Когда еще я тебя увижу? Может, этот год последний.
Вообще-то бабушка о «последнем годе» говорила уже несколько лет подряд, но Олеся решила ехать. Она сама соскучилась по львиным холмам.
А сравнительное религиоведение можно подучить и у бабушки, прислонившись спиной к изразцовому боку польской печки, лишь недавно переведенной с дров на газ.
Олеся сошла с поезда. По пути Олесе встретились клоуны и люди в оранжевых одеялах. Они были обкурены и взбудоражены.
Сев в 6 трамвай, Олеся понеслась на старую польскую улицу, ныне носившую имя Мельника. Трамвай заносило на резких поворотах, казалось, что он сейчас вот-вот сойдет с рельсов. В магазинах уже зажигали подсветку. Учебник гулко бултыхался в сумке.
— Почитаю завтра — подумала девушка, — еще будет время.
В квартиру бабушки, маленькую, выгороженную из бывшей коммуналки, вела брама — парадные ворота, двустворчатые, вырезанные из крепких дубовых панелей. Ручки им заменяли львиные головы, держащие в пастях металлические кольца. Олеся вступила на широкую, с низкими гладкими ступеньками, винтовую лестницу, опираясь на удобные, тоже гладкие, перила. Неожиданно ей на голову упал здоровенный черный котище. Свалился он тихо, аккуратно, без непременного скрежета когтей о перила и истошного мяуканья.
Олеся даже не сразу поняла, что произошло, только почувствовала, что стало тяжело нести голову. Кот улегся, свернувшись кругом, и не собирался слезать.
— Ой, а что это за черная беретка у тебя? — спросила бабушка у Олеси.
— Беретка? Черная? — Олеся подняла руку к голове.
Кота не было, вместо него лежал черный бархатный берет.
— Купила на барахолке — сказала она, чтобы не пугать старушку.
Олесе померещилось, будто беретка дернула хвостиком и еле заметно мяукнула. У бабушки было спокойно, тепло. Грелся древний фаянсовый чайник, разрисованный крупными синими розами, на столе стояли любимые Олесей чешские чашки — бежевые с розоватыми и серебристыми узорами.
— Кушай, кушай — бабушка пододвинула к ней большое блюдо с тортом из взбитых сливок и шоколадной крошки.
Дальше Олеся помнила только то, что легла спать в нишу.
О, благословенный польский дом! Что там держали при Пилсудском — корзины с грязным бельем или пианино?!
Снилось ей нечто невообразимое. Беретка ожила, замяукала (совсем Булгаков!), заговорила на чистом русском языке о прежнем домовладельце, Генрике Эбере, чье имя выбито на кафельных плитах в подъезде и в ванных комнатах. Затем у черной беретки проступил еврейский акцент.
Смешно, но Олеся никогда не знала, как звучит этот акцент. Она понимала слова котищи, который вел ее куда-то далеко по коридору к черной лестнице.