— Ну, я попытался хотя бы отчасти сохранить рефрен, чтобы...
Я достал из инвентаря арбалет и ободряюще улыбнулся Вейдеру. У того начал дёргаться глаз. Новообращённый поэт хотел ещё что-то сказать, вдохнул, икнул, содрогнулся и внезапно запел, фальшивя, как бухой козёл в караоке:
Когда он закончил, сделалось тихо. Потом от стены донёсся всхлип. Я чуть не подскочил от неожиданности. Оказалось, Даниэлла проронила сентиментальную слезу на обнажённую грудь.
— Это прекрасно, — прошептала она. — Мне стало так стыдно, что я такая развратная... Мёрдок, ты не мог бы?..
— Да, конечно, — кивнул я и засадил болт ей в грудь. Как хотите — так и понимайте, от меня всего можно ожидать.
Вейдер не проявил энтузиазма по поводу раскаявшейся и исчезнувшей пленницы. Я, кстати, тоже — с меня сняли штраф за убийство. Вот уроды! Значит, к стене приковать и издеваться по обоюдному согласию — это можно, а прикончить по просьбе — штраф?! Пидорская политика, однозначно.
— Ну, как? — спросил взволнованный Вейдер.
Он таращил на меня глаза и то и дело облизывал губы, как будто его с перекура на сушняк пробило. Судьба его решается...
— Говно, — сказал я.
Уголки губ Вейдера поползи вниз. Я вдоволь насладился этим зрелищем, потом сказал:
— Но с паршивой овцы хоть шерсти клок. Сколько хочешь за эту хрень?
— Неужели настолько плохо? — пробормотал Вейдер.
— Сам, что ли, не видишь? Первую с третьей строки зачем срифмовал? Не было такого в оригинале. «Все мечты сбылись», а бабы нет. Противоречие. Ну а за рифмы к слову «любовь» я бы вообще яйца отрезал.
— Может быть, можно переделать?
— Ещё хуже всё усрёшь, — поморщился я. — Давай как есть, сойдёт. Тут ценителей поэзии, прямо скажем, не два вагона. Сколько денег?
Убитый наглухо Вейдер попросил пять золотых. Я дал десять.
— На вдохновение, — сказал ему. — Дольше суток не бухай. Через два дня на «Группу крови» то же самое.
— А?! — обалдел Вейдер.
— На, — поддержал я разговор. — Бизнес у нас начался, радуйся. Ты, кстати, богатыря моего не видел?
Вейдер побледнел и покосился мне в область ширинки. Я схватился за голову.
— Коляна, Вейдер! Ну что у тебя с башкой творится, а? Тебя что, в детстве старший брат развратил? Вариант с сестрой отметаю сразу.
— А, этого, который Rchn? — поднял голову Вейдер.
— Ты давай мне тут не выражайся! — погрозил я пальцем. — Пацана зовут Коляном.
— Нет, давно не видел. А что?
— Хреново... Ладно, пойду я. Дела у меня ещё.
Когда за мной закрылась дверь, я подошёл к прудику и задумчиво посмотрел на лунную дорожку. Эх, занюхать бы такую, жирную, бодрящую, хоррррошую...
— А песня-то — годная, — вполголоса сказал я, надеясь, что Вейдер не услышит. — Молодца, прозаик-писькописец.
Ободрённый, даже больше скажу — окрылённый, я сам не заметил, как оказался у дверей Доротеи. Попинал, крикнул:
— Открывай, сова, медведь пришёл!
Дверь, не долго думая, открылась.
— Припёрся всё-таки, — буркнула Доротея и зевнула.
Я даже почти поверил, что спала. Если б дверь через три секунды после стука не открыла, и если бы на столе не стоял пузырь красного с двумя бокалами. Сама Доротея принарядилась в какое-то п**датое платье, до такой степени по-бл*дски ярко-красное, что я ощущал себя эпическим грешником даже просто стоя рядом.
— Ну что, — сказал я, соображая, с какой ненавязчивой фразы начать разговор, — как там твои булки?
— Проходи, попробуй, — пожала плечами Доротея и закрыла за мной дверь.
Ну, собственно, светские приличия вроде как соблюдены. А выпить — оно и опосля можно.
***
Избаловала меня Сандра, ох, избаловала своей мега-прокачкой навыков любовницы. Доротея, видать, поспокойней к этому делу относилась. В прошлой жизни мне б такой бабы за глаза хватило. Я бы, может, даже бухать бросил и начал бы шансон петь, вот какая баба!
Но конкретно сейчас, без всяких техник, на одном голом энтузиазме, зрительных и тактильных впечатлениях мне пришлось изрядно попотеть, прежде чем я себя удовлетворил. Доротея моих мучений вообще не заметила, ей эти полтора часа показались раем небесным, как в песенке Вейдера.
— Я сейчас помру второй раз, — простонала она, когда мы, покончив со своим гнусным делом, повалились без сил на простыни. — Ты что — каменный?
— Местами — да, — тяжело дыша, отозвался я. — А вот сердце, говорят, мягкое, доброе и ранимое. Оттого бухаю много. Тяжело, понимаешь, жить индивиду без защитной ракушки...
