Мэйтата помялся, но всё-таки решился и, понизив голос, сказал:
— Берегись, Мёрдок. Я сразу, как тебя увидел, почувствовал — ты во власти духа.
— Того самого, пидорского? — уточнил я. — Жаренного на жире других пидарасов?
— Он близок, как никогда, — кивнул Мэйтата. — Здесь я ничего не могу с ним сделать. А ты в страшной беде.
— Э, э, Мэйтата, тормози. — Я похлопал его по плечу. — Я не в беде, я — в жопе. В ровно такой же, как и ты. Ну посмотри вокруг. Это, что ли, предел наших жизненных мечтаний? Это — наш потолок? Сидеть в нарисованном кабаке, пить нарисованное пиво и дрочить друг перед другом нарисованные х*и? Кстати, я не говорил — это был мой кабак?
— И ты всё проссал, — утвердительно кивнул Мэйтата. — Такова линия твоей жизни.
— Не проссал, а продал.
— И где же деньги?
— Тебе скажи!
— Так и скажи, что деньги ты проссал.
— Но-но, ёпта! Я дом купил, мы там репетируем.
— Ты мог жить в этом кабаке и в нём же репетировать, плюс — получать доход. Но ты всё проссал. Во имя чего такого великого?
Я вспомнил про Риккенбакер, на котором мне до сих пор играть не по масти, и отвёл взгляд.
— За какую-то нарисованную ху*ту? — Мэйтата сплюнул в сторону.
— Вот ты осуждаешь, а деньги, между прочим, тоже нарисованные. И потом, у меня обстоятельства возникли. На меня ж пацана повесили.
Я коротко врубил Мэйтату в ситуацию с Коляном.
— Сам посуди. Нельзя ж ребёнка в кабаке растить. Тут всякий пьяный сброд, шумно...
— А у тебя дома — тишина и интеллигенты?
— А вот — да, интеллигенты! — гордо сказал я, вспомнив, что ко мне на этой неделе заходили писатель Вейдер и художник Дерек. — А насчёт пидорского духа — это ты, Мэйтата, не переживай. Я его знаю и контролирую, он ко мне не прикоснётся.
— Н-да? — с сомнением посмотрел на меня Мэйтата.
— Пф! — дёрнул я плечом. — Сейчас просто надо так, понимаешь, чтобы толпу собрать... О, а вот и мой добрый друг Донни идёт.
Дон шагал к кабаку какой-то повеселевший. Увидев меня, правда, погрустнел. Увидев Мэйтату — вовсе сдулся.
— Добрый день. — Он протянул Мэйтате руку. — Это, кажется, вас сожгли в моём кабаке...
— О, Мёрдок, ты представь — меня тут уже узнают! — хохотнул Мэйтата, панибратски тряся руку Дона. — П**дец, я знаменитость, скоро популярнее тебя стану. Х*ли ты напрягся, здоровяк? Не ссыкоти, кто ссыт — тот гибнет, ёпта! Солдат ребёнка не обидит, в суд подавать не стану.
Дон перевёл офигевший взгляд с Мэйтаты на меня.
— Это Мэйтата, — представил я. — Жрец. Охеренный. Лучший во вселенной.
— Отлично. — Дон высвободил руку. — Я договорился с Арчибальдом. Сегодня в девять вечера все встречаемся у входа в Яму.
И Дон поспешил скрыться за дверью кабака. Я с грустью смотрел ему вслед.
— Чего ты так смотришь, как будто он тебя бросил беременным? — проворчал Мэйтата.
— Он даже не сказал мне, чтоб я не бухал... — тихо откликнулся я.
— Ну и что? Всё, п**дец, будешь сидеть в своей комнатке с розовыми обоями, обнимать плюшевого мишку и плакать?
— Нет, конечно. Бухать буду, это же очевидно. — Я достал из инвентаря бутылку. — Во сколько он сказал? В девять? Да это ж нескоро!
День прошёл насыщенно. Наверное. Сам-то я его только краем уха помню. То, что заходили ко мне домой — точно помню. Потом помню ратушу, и какая-то непись бухтит:
— Берёте ли вы, Мёрдок, в свои законные жёны Вивьен Дэй?
— Медс, Медс, не гони, слышь! — пихал меня куда-то Рома. — Это, блин, типа, остановите всю эту херню! Я, короче, возражаю! Они не жениться пришли, её просто надо в группу прописать!
— Слышь, недоносок. — Это Мэйтата. — Свали в страхе. Если мой друг хочет жениться — он будет жениться.
— Слышь, ты сам свали на дерево, с которого спустился!
— Что ты сказал, пидарасина?
— Как ты меня назвал, баклажан обоссанный?!
— Прошу, господа, вы мешаете церемонии...
Потом я снова отключаюсь. Кажется, фонтан. Кажется, Доротея орёт. Прилавок перевёрнут, булки катятся, подпрыгивая, по земле. Вслед за ними катится охранник Франсуа, очень этим удивлённый, потому что всякого рода вышибал и прочих мордоворотов в этой игре кодили таким образом, чтобы дать им п**ды было невозможно от слова совсем. Ну что ж, сюрприз!
— Мы рождены, чтоб сказку сделать былью! — орал я, размахивая бутылкой. — Преодолеть пространство и простор! А ты, шалава, больше чтоб ко мне вообще не подходила, ясно тебе? У меня группа. У меня сын! Первым делом, первым делом — самолёты!
Доротея исчезла. Исчезло всё. Наступила тьма. А очнулся я у себя в комнате, завёрнутый в одеяло. Я сидел в углу, трясся, как чмо под переменным током, и горячая деревянная чаша с чем-то, исходящим паром, тоже тряслась.
— Спасибо тебе, Господи, что не оставил раба твоего... — прошептал я трясущимися губами и потянулся ими к чаше.
— Куда, на**й?! — ворвался в мою реальность Мэйтата.
Схватил за волосы, отдёрнул меня от чаши. Я даже заорал.
— Больно, сучара!
— Больно — не смертельно. Х*ли ты делаешь, Мёрдок? Это не пьют. Это вдыхать надо, пока парит. Снимает опьянение и «алкашку» ужимает.
