Я тащу Малкольма до станции. Поезда ходят по туннелям среди скал, и так — окольным путем — легче всего добраться до Энгеды. Правда, чтобы встретить поезд, поначалу нужно встретиться с невиданной удачей. На одном моем плече — небольшой узелок с самым необходимым, а на втором — рука Малкольма. Он быстро устает, ему больно ходить. Но в чем-то он все-таки похож на моего брата: если взялся — будет идти до конца, пока не упадет. И я вместе с ним. Одна дорога, одна боль, одна цель. Я не знаю, почему все так сошлось. Не верю ни в судьбу, ни в предназначенность, ни во что подобное. Но почему-то, когда летчик задевает сломанной ногой какой-то камень и, дернувшись, вцепляется в меня, по мне как будто ток проходит.
Мы добираемся почти что до Стеклянных скал. Ближайший полустанок — там. Я понимаю, что Малкольм может думать об этом месте, я чувствую, как он напряжен. Вряд ли он помнит, где именно его нашли. Но атмосфера здесь довольно гибельная.
— Вот здесь… Ай-й-й! — Малкольм, забывшись, пытается поднять больную руку и тут же сгибается, прижимая ее к груди. — Вот здесь я встретил твоего брата, — продолжает он, по-видимому, когда плечо немного отпускает. — Я пытался идти сам. Не получилось.
— То есть… — начинаю я.
— Подбили меня не здесь, — поясняет он. — Я попытался встать. И даже встал. Но далеко не ушел.
— Не представляю, как ты с переломом вообще мог двигаться. Нельзя же было, Малкольм… Ты же без ноги остаться мог…
— Боялся, что меня найдут, — говорит он неожиданно серьезно. — Те, кто стрелял. А страх сильнее боли.
— Не понимаю… — признаюсь я тихо.
— Посмотри на себя, — Летчик останавливается и наклоняется, чтобы заглянуть мне в глаза. — Такую боль, как у тебя, не пожелаешь и врагу, но ты идешь вперед. Ты боишься за своего брата, и ты продолжаешь путь. Ты благороднее, чем я. Я цеплялся за свою жизнь. Так, как делал всегда. Поэтому… она явилась мне. И я упал.
— Кто… она?
— Сарцина. Так ее зовут. Вернее… звали.
Дальше мы идем молча. Место падения, о котором говорил Малкольм, не так уж далеко — пара десятков локтей отсюда. Обломки расшвыряло по разным сторонам, и теперь почти невозможно определить, где именно приземлился сбитый самолет. Но это наверняка где-то рядом: со сломанной лодыжкой далеко не убежишь. Интересно, почему остатки катастрофы еще не растащили местные сефарды? Малкольм отворачивается, он не смотрит в ту сторону.
— Все, давай отдохнем, — говорю я, когда вижу станцию. — Ты и так слишком плохо выглядишь.
— Привыкай.
Мы садимся на землю спина к спине — так удобнее опираться друг на друга. Мне не хватает воздуха, чтобы дышать. Все вокруг душит меня, одурманивает, опьяняет, и голова становится тяжелой, словно это я летела с высоты свободного полета. Где Вик? Насколько далеко он от меня? Не причинят ли ему вред? Пленников обычно везут караванами, не поездами. Так что мы можем даже обогнать хедоров. А у меня нет ни меча, ни арбалета — ничего. И Малкольм вряд ли сможет защититься, не говоря уже о том, чтоб защитить меня.
— Пообещай мне, — говорит вдруг Малкольм очень тихо.
— Что пообещать? — Я резко оборачиваюсь.
— Ты бросишь меня, — заявляет он жутко и серьезно. — Пообещай, что бросишь, если вдруг я стану тебе обузой. Если я буду тормозить тебя в пути, если мое состояние ухудшится настолько, что ты будешь вынуждена надолго остановиться… ты бросишь меня, Данайя. Пожалуйста.
— Да черта с два! — Я вскакиваю на ноги. Вдали слышен гудок утреннего поезда. — Ты точно головой не ударялся?
— Данайя, я прошу тебя…
— Кто такая Сарцина? — спрашиваю я резко.
Летчик молчит. Земля под нами подрагивает от стука колес по разбитым и поросшим травой рельсам.
— Она — мое напоминание, — признается он наконец, не глядя мне в глаза. — Напоминание о том, что моя жизнь — не самая большая ценность в этом мире. И я не хочу, чтобы ты повторяла чужие ошибки.
— Ее ошибки?..
Состав подходит к перрону. Малкольм берет костыль и поднимается самостоятельно. Я все еще стою и смотрю на него, не понимая, что происходит. Я уже неделю не могу понять, что происходит.
Вагоны для сефардов — наиболее разбитые и бедные. Впрочем, богатые и знатные люди поездами здесь не ездят. Такие поезда — последняя связующая нить между нами и нормальной жизнью. В вагоне почти нет сидячих мест, так что располагаться приходиться прямо на полу. Бросить тебя, да, Малкольм Росс? Попробуй тебя брось, ты же даже сам подняться в вагон не можешь… Досада во мне смешивается с непонятной злостью и неугасающим жгучим желанием — физическом желанием пути. Я помогаю летчику забраться, и мы садимся прямо в тамбуре. Двери здесь, кстати, тоже нет. Я обнимаю руками колени и смотрю, как скалы, покачнувшись, начинают плыть назад.
— Я не брошу тебя, — говорю серьезно. — Ясно или нет? Подумал бы о Вике. Он жизнь тебе спасал, а ты мне говоришь, что это ничего не значит.
— Твой мальчик — герой, — Малкольм смотрит куда-то мимо меня. — А я… немного не из той породы.
— Мне плевать.