Плывущий по Нилу младенец Моисей, в золоте электричества, к месту слияния трех рек, где верующие индуисты совершают религиозное омовение, в канун Магх Мела… «Он выглядит сейчас как миллион долларов, Гийом». – Врываясь в пустую комнату, обставленную кактусами, вышибая ногою дверь, небрежно кидает мне в лицо Кинг-Конг, прикинутый по последней моде Нью-Йоркских гангстеров, видоизменяя свое суровое обезьянье лицо в восковые маски, то, – Ли Харви Освальда, то, – Виктора Бута: «Гудбай, мистер президент! Молодой ты, Гийом? – В мае будет тридцать три. – Ты голландец? – Да. – Где родился? – В посольстве Туниса. – В посольстве Туниса? Эпоха Эдисона кончилась, Гийом. – Его матовые лица светились в неоне ночного города, пока он сидел в углу изнасилованной мечети аль-Нур, играя песни Морриси на гитарроне» … Дизайнерские автомобили Джорджетто Джуджаро на полуразрушенных Северокорейским противостоянием бетонных улицах Шанхая, где, филиппинские коммунисты скандируют: «Родни Кинг!! Родни Кинг!! Родни Кинг!! Роба Форда в – президенты! Олигархи ни чего не решают!», а местные старики пьют крепкий бурбон, прямо из синтетического горла двухлитровой бутылки «Дикая Индейка», искушая свои выжженные радиоактивным распадом лица – гусиной кровью, рисуя на них узоры берберской культуры. Сити-менеджер небольшой английской деревни на берегу пролива Ла-манш, на южном побережье, удаленной на тысячи миль по железной дороги от Дин-Гонви, толкает таблетки черного эйсида «на светофорах» Тирасполя; пакистанец белуджийского происхождения, радикально настроенный исламист, адепт Арабского халифата, совершивший каминг-аут в день своего избрания на пост первого мусульманского мэра; караванщик, торговец, пророк и проповедник, по прозвищу Хан Кулон, в бороде у которого, жили кошки… Он непременно был обречен на скорое разоблачение, и по закону Мерфи, был пойман бдительным Уайттом Эрпом в аэропорту Ланьона, и тут же повешен на фонарном столбе Вьентьяна, словно партизан Патет Лао. Он резюмировал свою оправдательную речь, в Высоком суде Лондона, исключительно на классическом мадридском диалекте, ссылаясь на Первую поправку к Конституции США, угрожая перцовым баллончиком «Мэйс» особо навязчивым журналистам из «Сан», в тоскливых перерывах между слушаниями. Он расползался обезглавленными часовыми поясами, и нелепыми частицами гамма-излучений радиоактивного яда, за наименованием «Полоний – 210» и «Новичок» – обледенев в карманах темно-синих бушлатов деструктивных разведчиков Страны Советов, заглавной новостной лентой на обездвиженных страницах Бульварной прессы Соединённого Королевства. – Я чувствовал себя, в эти скорбные для меня дни, – жаловался Хан, не очень-то отягощенному его чувству скорби человеку, с золотыми ключами на лацкане пепельного цвета френча из тонкого коверкота, в холле отеля «Шато Мармон». – Я чувствовал себя, будто бы герой романов Уильяма Ли. Либо того хуже, герой романов Стрибера Уитли, под транквилизаторами. Да, что там говорить, я и сейчас, будто бы принимаю участие в программе Фактор страха, только вот Джо Рогана рядом не наблюдаю. Лирический герой в поэзии рок-группы из Огайо Грибоголовые. – Tarrying, – равнодушно, раскидывая в утопические слои самоисчезающего пространства буквенный хаос, сорванный с яблочных губ Лорда Хо-Хо, фруктовой пастилой своих слез, своих внешних обид, расцветающих пейзажами варшавского Гетто на ветках чилийской араукарии, отвечал ему статный французский джентльмен, с золотыми ключами на лацкане пепельного цвета френча из тонкого коверкота, переливая бюджетное «Розовое вино», стоимостью в одну тысячу марокканских франков, в пустую бутылку «Шато лафит», эротично повторяя: – Никто не ищет Конфуция в себе, сэр. Все ищут в себе Тони Робертсона. Необразованный и неприкаянный народ, сэр. В общей своей массе деградации Личности, и обреченности бессмысленным бегом за благословением Мамона, до гробовой доски, сэр. – Пожалуйста, принесите мне вина! – выкрикивал Мусульманский Мэр в пустоту, распыляя в округ, посеребренные кровью индонезийских святых, тяжелые тела пуль, разоружая барабан своего именного револьвера. – У нас не было этого напитка с одна тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, сэр. Со времен высадки американских космонавтов на Луну, – остроумно парирует статный французский джентльмен, с золотыми ключами на лацкане пепельного цвета френча из тонкого коверкота, продолжая ловко жонглировать в руках хрустальной девственностью обнаженных бутылок. – Ни риса, ни мидий … И, Хан Кулон, заново расцветал в своих депрессивных объятиях – фрейдистскими символами, точно выверенной цепочкой песчаных островов Лидо, японским деревом Дзиммэндзю – с миллионами человеческих лиц на обгоревших партизанской войной бездетных кронах, в малозначительных остатках перфекционного кода от кодеина, морфина и легализованных Бизнесом – антидепрессантов, в нервной системе и пойманной целостности умирающего организма: бывшего мусорщика, находящегося на испытательном сроке, после досрочного освобождения; пакистанских рабочих, на сборочных линиях депрессивных предприятий Престона, с минимальной оплатой труда; владельцев казино «Атлантик-сити», живущих исключительно на социальное пособие, в одну тысячу марокканских франков в месяц; панков, руд-боев, британских скинхедов и жителей мобильных домов на военном острове Белграда, торгующих экзотическими фруктами на оккупированных полицией Ирака межконфессиональных рынках, на поствоенной территории тунисского города Сиди-Бузид… Он, будто бы заново выиграл многомиллионный джек-пот американской лотереи «Повербол», инвестируя подаренный мусульманскими святыми, в день памяти внука пророка Магомеда, сыпавшийся с неба динарами арабского халифата, – Капитал: в трастовый фонд на Карибских островах, в акции американской торговой сети «Хоум дипоу» и акции «Тесла Моторс», в оффшорные депозиты, искусство, коллекционное вино и марки, недвижимость на Мальте, санкционные продукты и, в поддержанный «Студебеккер» c классическим металлическим кузовом в раскраске Юнион Джек… Теперь, побоялся, наученный горьким опытом прошлого раза, «пустить всё по вене» … Не зря молился Аллаху в аэропорту «Хитроу», в здании Скотланд-Ярда, в реставрационных кабинах, в светло-розовых цветах Крайола, масс-маркета, нацистских концлагерях, спортзалах школ, стрип-клубах, в мечети Гаттон Масджид в Тутинге, и в холле отеля Лос-Анджелеса, в зале с ужасным ковром. – Ты давно этим занимаешься, Голландец? – током своего рухнувшего благосостояния, пронзал мою стеклянную оболочку, тускнеющих словно угли, двух, кроваво-черного цвета глаз, экс-питчер бейсбольной команды «Индейцы Кливленда», облокотившись, своим треснувшим надвое телом, перевалившим, в день своего религиозного обращения в ислам, за двести двадцать фунтов, на хрупкую плоть крепкого посоха, вырезанного из алюминиевого сплава убитого тела немецкого мессершмитта. – Давно, прям жалко сколько времени потрачено, но, надо же как-то сводить концы с концами, – немного раздраженно, парировал я, утоляя свой голод газированным напитком «Миракл бади». Вращаясь затонувшим японским авианосцем в религиях радикального индуизма, на шестьдесят седьмом градусе северной широты. – Ты точно такой же, как и они, Гийом! И за это, ты, и ненавидишь их! – не отпускал меня, цепляясь резиновыми галлюцинациями моих выборочных снов, растущих ассиметричной моделью биополярности на брошенном знамени французских кавалеристов, выплескиваясь наружу апельсиновым сидром, концентрированный голос Джона Дюпона в моей кукурузной голове …
