«Мы, — громко читал Басманов, — Димитрий Иванович, царь и великий князь всея Русии, посылаем вам, нашим верным кромчанам, по вашему челобитью, две тысячи польских ратных людей и восемь тысяч российского воинства в подмогу, дабы вам, верным кромчанам, за нас, государя вашего, крепко стояти и нашу царскую честь оберегати, сами ж мы, Димитрий Иванович, царь и великий князь всея Русии, не идём к вам того для, что поджидаем сорок тысяч польских жолнеров с воеводою Жолковским, и как они к нам прибудут, то и мы к вам будем непомедля. Вы же, призвав Бога на помощь, не токмо отгромите воров и изменников нашего царского величества от своего богоспасаемого града Кром, но и вконец их посрамите и в полон поймите. И за то мы, Димитрий Иванович, царь и великий князь всея Русии, будем вас, верных кромчан, жаловати нашим великим царским жалованием, какового у вас и в мысли не бывало».
Глубокое молчание. Воеводы испуганно глядят то друг на друга, то на парня. Парень стоит-переминается, теребя в руках своих полстяной шлык. Одна нога, за онучей которой найдено было предательское письмо, разута, онуча и лапоть заткнуты за пояс.
— Как тебя зовут? — спросил, наконец, опомнившись, Басманов.
— Меня-то? Кузьмой.
— А чьих ты?
— Чьих? Гостиной сотни купца Орефина кабальной холоп.
— А кто дал тебе это письмо?
— На Путивле осударевы бояра: «Отнеси-де в Кромы по крестному целованию тайно». А привезли меня осударевы ратные люди, что идут в Кромы.
— А далеко они?
— В одном перегоне, ваша милость, — коней попасают.
Услыхав это, Басманов тотчас же приказывает окольничему Ивану Годунову гнать с передовым татарским полком в разъезд, на переем...
— Да чтобы языков изловили, а изловив, пришли их ко мне без мотчания, — добавил он, посылая Годунова.
Годунов удалился немедленно. Кузьму также приказано было увести за приставы.
Первым заговорил Ляпунов Прокопий.
— Чего же нам ещё ждать, бояре? — сказал он. — Видимо, Божья помощь не с нами, а с ним: не мы растём в силе, а он растёт, мы же малимся. Чего ж ещё мешкать-то? Али мало крови русской пролито? Али хотим мы, чтоб нам поляки да латинцы дали царя? А к тому идёт.
Бояре молчали. Только из стана доносились бурные крики:
— «Долой татарское отродье! К бесу свиное ухо!» — Димитрия Ивановича! Царевича Димитрия!.. Долой воевод! Сами пойдём...
— Слышите? — пояснил Ляпунов. — Это Божья воля.
— Божья, Божья, — невольно согласился и Басманов. — Видимое дело — сам Бог ему пособляет. Вот сколько мы ни боремся с ним, как ни бьёмся изо всех сил, а всё ничего не поделаем: он сокрушает нашу силу, и все наши начинания разрушает и ни во что ставит... Видимое дело — он истинный Димитрий, наш законный государь. Коли б он был простой человек, вор Гришка Отрепьев, как мы до сямест думали, так Бог бы ему не помогал. Да и Гришка-то у него налицо.
— Гришка в Путивле — его там видели те, кои его прежде знавывали, — пояснил Ляпунов.
— Истинно так, — продолжал Басманов. — Да и как простому человеку на мысль придёт, чтобы на такое великое дело отважиться! Вот же сами видим, что в полках у нас шатость, смятение...
А извне снова доносились крики:
— На осину борисовцев, на осину воевод!..
— Тула ему отдалась!..
— Орёл крест целовал Димитрию!..
— Слышите, бояре? — снова говорил Басманов. — Медведь выходит из берлоги. Русская земля встаёт, город за городом, земля за землёй передаются ему. А тут литовский король помочь ему посылает. Не безумен же король — видит, что истинному царю помогает. И что ж мы поделаем? Придут польские рати, учнут биться с нами, а наши не захотят... Всё Российское царство приложится к Димитрию, и как мы ни бейся, а беды не избудем, — покоримся ему. И тогда мы будем у него последними и останемся в бесчестии, а то и в жестокой опале и казни. Так уж, по-моему, бояре, чем нам неволей и силком идти к нему, лучше теперь, пока время, покоримся ему по доброй воле и будем у него в чести.
Карьерист и практик Басманов, воспитавшийся в гнусной школе батюшки-опричника, понимал «честь» по-боярски. Боярам это понравилось — и они стали колебаться. Один Ляпунов резко заметил:
— Не в том, бояре, честь, чтобы поближе к царю сесть, а в том, чтобы землю Российскую соблюсти и крови напрасно не проливать.
«Идут! Идут!» — послышались голоса в стане. «Полякам бижал! Царевичам посылал! Гайда! Видиму-невидиму!» — кричали татары.
Это воротился Годунов.
— Как? Что?
— Идут польские рати! Мои татары видели! Видимо-невидимо! — запыхавшись и дрожа, бормотал Годунов Иван, вбегая в палатку. Он был не из храбрых...
