В письме сообщал дьяк, что изначальные условия Карла были зело жестокими — король зарился на просторный кусок озерного края московской вотчины, — но стараниями государевых послов мы его алканье умерили, уступили свеям лишь город Корелу…
Скопин-Шуйский в Кореле не бывал, но знал: край тот всякими мехами богат. Однако что поделаешь, иначе посадит Речь Посполитая на московский престол самозванца и заберет Смоленск да еще многие земли российские, заставит подписать Унию и подчинит православную веру латинской…
Князь Михайло попросил позвать новгородских воевод старого князя Андрея Петровича Куракина и окольничего Михайлу Ивановича Татищева с дьяками Иваном Тимофеевым да Ефимом Телепневым, дабы вместе удумать, где деньги взять на свеев, и о раскладе налога, дабы у меньших людей обид не было.
Смутой новгородский князь Михайло сыт по горло, да и псковская смута — урок. В самом начале приезда в Новгород, когда псковичи признали самозванца царем, среди новгородцев тоже нашлись крикуны, какие за Дмитрия радели. Под Новгородом объявился отряд тушинского воеводы Кернозицкого. Окольничий Татищев с дьяком Телепневым бежали из Новгорода.
Говорил Татищев:
— Мне новгородцы припомнят, как мы с Шуйским Василием и иными боярами московскими заговор против царя Дмитрия учинили.
Вслед за окольничим и дьяком отъехал и князь Скопин-Шуйский, оставив в городе воеводу Куракина с дьяком Тимофеевым.
Покинув Новгород, Скопин-Шуйский отправился в Ивангород, что неподалеку от Нарвы. Но ивангородцы Скопина-Шуйского в город не впустили, заявив, что желают служить не царю Василию, а Дмитрию.
Повернул князь Скопин-Шуйский в Орешек. К самому Ладожскому озеру добрался, но в Орешке уже люди самозванца…
А Новгород волновался: одни за Дмитрия ратовали, другие требовали вернуть Скопина-Шуйского и помогать ему во всем.
Дьяк Иван Тимофеев говорил:
— Князь Скопин-Шуйский за варягами подался.
Новгородский митрополит Исидор в соборе обращался к народу, увещевал одуматься, поклониться князю Михайле…
Пошумели новгородцы да и послали воеводу Куракина к Скопину-Шуйскому просить в город воротиться…
К Скопину-Шуйскому явились выборные от меньших людей новгородских с жалобой на воеводу Татищева. Седые новгородцы от всех пяти концов обиды высказали:
— Неправду чинит воевода Татищев, невмоготу терпеть.
— Денежный расклад делит по произволу, все больше на бедноту налагает. А коли возмутишься, тебя в тюрьму волокут.
— Проверь, князь, денежный сбор утаивает…
Жалобам выборных Скопин-Шуйский хода не дал, но вскоре пришел к князю Михайле дьяк Ефим Телепнев с доносом:
— Окольничий Татищев измену готовит: замыслил в Тушино податься.
Дьяку Скопин-Шуйский поверил. Ко всему вспомнил, как Татищев просился отпустить его в Москву.
— А что, Ефим, — Скопин-Шуйский заглянул в маленькие глазки дьяка, — уж ненароком не жаловался ли окольничий на какую хворобь?
Ефим Телепнев, мужик со смекалкой, враз сообразил, куда князь клонит, ответил скоро:
— Кажись, недужится, — и ухмыльнулся.
Минула неделя. А в воскресный день — надобно случиться такому! — упал воевода Татищев, зашибся головой и смерть принял, к радости новгородцев, о чем Скопин-Шуйский незамедлительно отписал в Москву. А по замосковным городкам князь Михайло разослал грамоты и в них требовал держаться дружно, самозванца не признавать да стоять с Новгородом заодно, чтоб Москве помочь…
Грамоты Скопина-Шуйского попали в Пермь и Устюг Великий, Вологду, достали самого Поморья. Соловецкий монастырь откликнулся двумя тысячами рублей, слали стрельцов и иных ратных людей в Новгород многие города: с Тихвина привел тысячу человек воевода Степан Горихвост; из заонежских, погостив, явился отряд Евсея Рязанова; пришли вольные казаки станицы Семейки Митрофанова. Запросили пермяки прислать воевод, и князь Михайло направил к ним Бороздина с Вышеславским и ратников. Из Каргополя в поддержку Устюгу Великому двинулась сотня ратников.
В Тушине было известно, с чем послан Скопин-Шуйский в Новгород; знали и о посольстве в Швецию. Самозванец озабочен, созвал Думу. В палату явились и паны вельможные, бояре и гетманы с атаманами.
Паны друг друга задирали. На прибывшего Сапегу Ружинский смотрел насмешливо, спросил, обращаясь неизвестно к кому:
— Ясновельможные панове, может, ваши гусары и казаки не хотят нежиться на лебяжьих пуховиках с московскими боярынями? А у гетмана Сапеги мало воинства?
В палате раздались смешки.
Сапега вспылил:
— Але князь Роман сам возьмет монастырь? Либо вельможный гетман забыл, что сторожит Москву?
Заруцкий хихикнул, а Ружинский от гнева покраснел, саблей о пол пристукнул:
— Ясновельможный пан Сапега, Москва — не лавра!
Матвей Веревкин посмотрел на спорщиков из-под насупленных бровей:
— Ваша брань, гетманы, никчемная, я жду ответа. Новгородские переметы доносят: у князя Скопина-Шуйского уже до трех тысяч ратников. Король Карл обещает своих драбантов. Если они явятся в Новгород, нам будет трудно.
— Надо спросить у пана Керзоницкого, что он делал со своим отрядом, когда в Новгород сходились ратники? — подал голос Ян Хмелевский.