Лжепророк полностью

Разумной причины ни одному из остальных чародеев в голову не пришло… и это вселило в сердца всех троих нешуточную тревогу.

В сотый раз за сегодняшний день проходя мимо двустворчатой двери, украшенной затейливой резьбой, Орис волновалась, точно заботливая мать. За эти створки не смог бы пройти даже кто-либо из самих караульных, стоящих снаружи. Пророк вот уж который день не покидал личных покоев, а упоминаний о чем-либо подобном седовласая жрица не нашла ни в одном из дневников, что аккуратно велись ее предшественниками и ею самой. Столь долгого затворничества за ним не замечалось еще никогда, посему оно и внушало Орис самые худшие опасения.

– От этаких волнений ни ему, ни тебе, дорогая Орис, легче не станет, – донесся до ее ушей голос Гамуэля.

Второй из высших священнослужителей шагал по сверкающему мрамором коридору походкой воина, каковым он и был, пока Пророк не обратил его к свету. Несколько младше Орис годами, Гамуэль занимал свой высокий пост не так долго, но в преданности Пророку не уступал ей ни на йоту.

– Скорее всего, он поступает так не без веской причины и, сочтя нас достойными сего знания, непременно расскажет нам все по появлении – а он появится, Орис, не сомневайся. Вот тогда ты и поймешь всю глупость своих треволнений.

– Но разве ему не угодно, чтоб мы, зная, как у него дела, смогли развеять любые тревоги паствы? – возразила она.

Любви – чувственной любви к господину – Орис ничуть не скрывала. В Собор она впервые вошла прекрасной девицей, и ее правильное, округлое лицо сохраняло следы былой красоты до сих пор. Увы, Пророк видел в ней то же, что и во всех остальных – всего лишь одну из своих чад…

Однако о подозрениях, будто сердце главы культа некогда принадлежало другой девице, оказавшейся его недостойной, Орис не рассказывала никому, даже Гамуэлю. Несомненно, эта, другая, и послужила причиной тому, что Пророк не выбрал ее, когда она была молода. Теперь же Орис с виду годилась ему в бабушки, и сие обстоятельство присовокупило к этой причине тысячу новых, столь же обидных.

И все-таки Орис любила Пророка, и, подобно супруге, матери и бабке в одном лице, считала все его, хоть истинные, хоть воображаемые невзгоды своими.

Гамуэль учтиво подхватил ее под руку и повел прочь, дабы не ставить одну из высшего духовенства в неловкое положение перед стражниками.

– Кстати о пастве, – сказал он. – Возникшие обстоятельства требуют немедленного обсуждения.

Уловка сработала. Орис немедля стала самой собой – воительницей, закаленной во множестве битв.

– Ты о крестьянском войске? Что они? Оправились от разгрома?

– Отчасти, но, как тебе известно, они – всего лишь жертва, необходимая для того, чтобы наглядно продемонстрировать народу истинную натуру фанатиков.

Оба остановились, умолкли, склонили головы в краткой молитве о напрасно погибших в безнадежном бою с приверженцами Ульдиссиана уль-Диомеда. Пророк уверял, что павшим будет отведено почетное место в вероучении Собора…

– Тогда в чем же дело? – спросила Орис, завершив молитву.

– Как нам было известно, асцениец решил вступить в переговоры с кланами магов, с гильдиями, а может быть, даже с принцем, однако с ним что-то произошло, и он бесследно исчез, оставив за собою множество трупов.

Жрица мрачно кивнула.

– Я думала, это – дело Пророка…

– Может статься, так оно и есть. И он нас во все посвятит, если сочтет нужным. Но сейчас это неважно. Главное в другом: люди асценийца прознали, что он исчез, а между тем его чернь сейчас, в этот самый момент, находится всего в двух днях пути от ворот столицы!

Застыв на месте, как вкопанная, Орис взглянула в лицо плечистого бывшего воина и убедилась: нет, он нисколько не преувеличивает.

Это заставило ее немедля оглянуться назад, на резные створки дверей.

– Он должен об этом узнать! Не станет же он сидеть сложа руки, в то время как они идут на великий город! Он должен немедля выйти и объяснить нам, что делать дальше!

Зараженный убежденностью Орис, Гамуэль замер с ней рядом, ожидая, что Пророк сию же минуту распахнет настежь двери, уверенным шагом выйдет к обоим и развеет все их тревоги, посвятив жрецов в некие грандиозные замыслы.

Увы, створки дверей даже не шелохнулись.

Как он здесь оказался, куда ковыляет, едва волоча ноги? Обо всем этом Ульдиссиан даже не подозревал. Знал он лишь одно: надо идти. Надо… хотя взрывной удар по Малику вкупе со всем тем, что выпало на его долю в плену у Зоруна Цина, превратил Ульдиссиана во что-то вроде Мендельновых ходячих трупов.

Сейчас Диомедов сын даже толком не понимал, где находится. Словно бы сквозь туман, видел он, что народу на улицах хватает. Большинство – смуглолицы, не светлокожи, как дома. Тораджа? Хашир? Нет… то и другое – в прошлом. Тогда где же он? Уж не в Кеджане ли? Да, похоже на то. Он в столице.

В столице… а с кем же он должен был тут повидаться? Не с магами, нет. Отправиться в лапы магов Ульдиссиан не осмелится. Похоже, маги столь же вероломны, как и Церковь Трех с Собором Света.