Скоро потянулись разные дворовые чины, между ними шел и Чванный, потом появился царь. Все пало ниц, земно кланяясь. Поклонился, как требовалось, и Двудесятин, но поторопился подняться и остановил Лжецаря возгласом:
– Смилуйся!
Чванный, видя Двудесятина исполняющим свое намеренье, не знал, смеяться ему или робеть. Лжецарь обернулся:
– Что тебе?
– Ты мне милостей сулил когда-то, царь-государь.
– Я? Тебе? Постой, что-то лицо твое мне, в самом деле, знакомо. Где я тебя видел?
– А под Новгородом-Северским… Я тогда лестницу приставил и первый…
– Ах, помню, помню! Точно сулил милостей, и за дело – молодец ты! Ну, чего же ты хочешь? Да встань с колен!
Константин поднялся.
– Есть, царь-государь, у тебя боярин, Парамоном Парамонычем звать его, прозвище Чванный.
– Знаю, кажется, есть… Ну?
– Вон он стоит… Сосватал я у него за себя дочку, и все было слажено, а теперь он на попятный – вы, говорит, не в милости у царя Димитрия Иваныча, за опального что за мед дочь выдавать. Прикажи выдать, царь-батюшка!
– Ха-ха-ха! Вот просьба! Что ж, любишь, знать, больно свою невесту?
– Страсть как!
– Ну, мы это устроим. Поди-ка сюда, – поманил он пальцем Чванного.
Тот подошел с низкими поклонами.
– Через неделю чтоб твоя дочка была повенчана с ним вот. Да не думай, что Двудесятины в опале – один этот побольше стоит, чем пяток таких, как ты, которые тем только и ведомы стали, что легко от царя Феодора отпали. Могу ли я на таких надеяться? А на него положился бы без опаски…
И Лжецарь отошел. Чванный стоял некоторое время с раскрытым от изумления ртом. Немало были изумлены и другие бояре – такая долгая беседа царя с лицом не чиновным да еще на улице казалась им как будто несколько даже непристойной, унизительной для царского величия.
Через неделю отпраздновали свадьбу.
– Ну, Пелагеюшка, – говорил Константин, обнимая после венца молодую жену, – с боя я тебя взял.
Мы опять в Литве, в поместье Влашемских. Пани Юзефа сидит за работой. Лицо ее по обыкновению, строго и холодно.
Пан Самуил медленно бродит по комнате.
Вошел отец Пий. На лице его непривычное волнение.
– Дочь моя и сын мой! Я должен сообщить вам очень неприятное известие…
Пани Юзефа вопросительно смотрит на него. Лицо пана Самуила принимает испуганное выражение.
– Ваша дочь Анджелика… Вы знаете, она находилась тут неподалеку в монастыре, у благочестивых сестер…
– Я ничего не знал! Я бы уже давно съездил к ней… – вскричал пан Самуил.
Пани Юзефа сделала нетерпеливый жест.
– Она, ваша дочь, похищена! – взволнованно промолвил паяер.
– Как?
– Может ли быть?!
– Когда она гуляла в монастырской роще с молодой послушницей, напали неизвестные люди, схватили ее и увезли. Послушница от испуга едва имела сил добежать до обители.
Пораженные Влашемские не могли говорить. Вбежал запыхавшийся холоп.
– Пани Анджелика с мужем приехали! – крикнул он.
Отец Пий разинул рот от изумления, пани Юзефа выронила работу, а пан Самуил вскрикнул.
Через минуту вбежала в комнату, плача и смеясь, Анджелика и бросилась к отцу. Следом за нею вошел Максим Сергеевич.
При виде его отец Пий подобрал полы своей сутаны и бегом пустился к своей каморке.
– Воскрес! Воскрес! – в ужасе бормотал он.
– Ты обвенчана с ним… с еретиком? – спросила Юзефа.
– Да, матушка, прости нас!
Пани Юзефа поднялась со скамьи и выпрямилась во весь рост.
– Я тебя прокли…
Пан Самуил не дал ей договорить.
– Не смей! – крикнул он так грозно, что у его жены язык прилип к гортани.
– Будьте счастливы, дети! – со слезами промолвил Влашемский, благословляя молодых, и добавил, обратясь к жене: – Юзефа! Благослови!
И опять его голос звучал так, что пани Юзефа не посмела ослушаться.
Вечером того же дня по дому разнеслась весть, что отец Пий найден мертвым в своей келье: он не вынес потрясения.
Был вечер 16 мая 1606 года. Шел уже одиннадцатый месяц, как «расстрига» стал царем. Многое изменилось за истекшее время, доказательством чего может служить следующий разговор между Лжецарем и боярином Белым-Турениным.
– Царь, мне нужно с тобою поговорить.
– Ну? – недовольно протянул самозванец и с раздражением добавил. – Верно, опять наставления?
– Нет, не наставления – я только хочу тебе сказать одно: опомнись!
– Ты далеко заходишь! – гневно вскричал Лжедимитрий. – Не забудь, кто я, и кто ты.
– Ты сам мне велел всегда тебе говорить правду, я ее и говорю. Я не забыл, кто я, но ты забыл, что ты русский царь, а не прежний инок, вольный казак, слуга Вишневецкого.
– Павел!
Но боярин не обратил внимания на этот окрик.
– Ты забыл, что если русский царь всевластен, то ведь, в глазах народа, недаром дана такая власть, и царский стол – не место для забав и потех скоморошьих!
– Боярин! – крикнул в гневе самозванец.
