Культура, просвещение менялись, как и все другие области жизни страны, по инициативе Петра и носили, как выразился в 1899 г. Александр Кизеветтер, «принудительный, террористический характер»79. В 1956 г. Владимир Вейдле использует образ, связанный со сталинской культурной революцией, говоря о том, что Петр посылал Россию, как «выдвиженца на рабфак, в представляющуюся его трезвому, слишком трезвому уму, бездушную, уже почти «американскую» (т.е. исключительно технически промышленную) Европу80.
Преобразования Петра, как бы их не называть - реформой или революцией - вызывали сопротивление большинства общества, рождали оппозицию. Восстания в Астрахани, на Дону, в других районах страны убедительно свидетельствовали о недовольстве. Оно было связано не только с тяжестью жизни, но и с ощущением угрозы вере, которая определяла уклад жизни, поведение. Преобразования Петра, которые будут названы его сторонниками «победой разума», воспринимались большинством жителей страны, как потеря души. Подушная подать - всеобщий налог, введенный царем, превращал душу в налоговую единицу.
Оппозиция Петру складывалась из трех частей. Прежде всего - социальная. Подавление восстаний нанесло ей тяжелый удар, но не изменило отношения подавляющего большинства населения к царю и его нововведениям. Второй оплот оппозиции - духовенство, раскольничье в особенности, но так же часть официальной церкви. Раскол по своему происхождению, по внутренней логике своего развития был явлением чисто религиозным, не имевшим характера социального. По происхождению и по логике своего развития он приобретает характер националистической реакции, становится источником русского национализма. Учителя «старого обряда» не звали к порыву - спасению души путем личного усилия, они пугали страшной опасностью погубить душу по чужой, иноземной, вине. Все враждебное вере становилось враждебным нации, антинациональность служила главным доказательством антирелигиозности нововведений. «Раскол, - писал Павел Милюков, - был борьбой за формы национальной религии, потревоженные греческой и киевской грамматикой»81. Третий элемент оппозиции - остатки титулованной аристократии, «родословные люди». Идейным центром, вокруг которого объединялись все элементы оппозиции, был царевич Алексей.
Сын нелюбимой жены Евдокии, воспитанный без матери, Алексей ни в чем не походил на Петра. «Предприимчивость, физическая сила и энергия Петра были противоположны некоторой мягкости, вялости, телесной слабости царевича»82. Отца интересовали прикладные науки, техника, ручной труд, сын предпочитал богословие, церковную историю. Ален Безансон отлично резюмирует причину конфликта: «Петр требовал от сына того же, чего он требовал от России: чтобы она идентифицировалась с ним, с его энергией, с его трудами… Алексей требовал частной жизни: этого Петр не позволил иметь ни одному русскому»83.
Разлад между царем и наследником нарастал по мере того, как взрослел Алексей; по мере того, как Петр все сильнее тряс Россию, росло недовольство. В августе 1717 г. двадцатисемилетний Алексей, перед которым царь поставил условие: «исправься, стань достойным наследником, либо постригись в монахи», бежал за границу. Явившись в Вену, он попросил протекции у императора, скончавшаяся в 1714 г. жена Алексея кронпринцесса Шарлотта была сестрой жены Карла VI. Говоря языком XX в., наследник русского престола попросил политического убежища у австрийского императора. Факт измены не нуждался в доказательствах: бегство, эмиграция были убедительным признанием вины.
Петр посылает за границу искать царевича, пытавшегося спрятаться во владениях императора, опытного дипломата Петра Толстого. Угрозами, обещанием прощения и разрешения жить вместе с Евфросиньей, служанкой, в которую Алексей был влюблен, с которой он бежал, Петр Толстой добился согласия царевича вернуться домой. Императорский двор не пробовал защищать эмигранта, был скорее доволен его отъездом, ибо в Вене опасались гнева Петра. Австрийские министры обсуждали возможность вторжения русских войск на территорию империи: армии царя стояли в Польше на границе с Силезией.
После возвращения Алексея начался процесс. В начале были арестованы и подвергнуты пытке люди, составлявшие окружение царевича. Царь искал доказательств вины сына и участников заговора, в существовании которого был уверен. Ганноверский посланник Вебер сообщал из Петербурга: «Я не хочу быть судьею - прав или не прав царь, устраняя царевича от престолонаследия и проклиная его. Во всяком случае, не подлежит сомнению, что духовенство, дворянство и чернь обожают царевича, и каждый понимает, что завещание царя после его кончины не будет исполнено»84.
