В психиатрической больнице не могло быть лекарств, используемых в анестезиологии. Там не делали операций, это капитану Зубову было понятно со всей очевидностью. А в крови у Бабурского и Зябликова были найдены следы именно такого препарата. Да и Мария Ивановна Бердникова всю жизнь проработала простым участковым педиатром. Но связи в медицинском мире у них обеих были, это точно, а потому совсем списывать их со счетов было неправильно.
Анна снова вцепилась в его руку, оставляя на коже следы ногтей.
– Алеша, – еле слышно сказала она, – ты знаешь, мне отчего-то так страшно. Мне кажется, произойдет что-то плохое. Очень плохое. Пожалуйста, люби меня. Люби меня так сильно, как только сможешь.
Зубов притянул ее к себе, запрокинул голову, нежно прикоснулся губами к наполненным слезами оленьим глазам, одному, второму.
– Ничего не бойся, – хрипло сказал он и начал расстегивать пуговки на ее шелковой, совсем не домашней блузке. – Я смогу тебя защитить. Я обещаю.
Липа закончила заполнять последнюю историю болезни, отложила ручку и потерла уставшие глаза. Сегодня она была с ночного дежурства, и дежурство выдалось, прямо скажем, неспокойным. Новая пациентка, поступившая всего несколько дней назад, доставила немало хлопот всему персоналу: и Липе, и медсестрам, и санитару.
На этом месте мысль сделала прыжок в сторону, сместившись с трудной пациентки на Егора Ермолаева, тоже санитара, ныне находившегося в отделении нейрохирургии областной больницы. Слава богу, парень вышел из комы, и его жизни ничего не угрожает. Пока неясно, сможет ли он восстановиться полностью после автоаварии, но хочется верить в лучшее. Егор был парнем простым, добрым и ответственным. Липе он нравился.
Ей не хотелось признаваться в этом даже самой себе, но Ермолаев чем-то напоминал ей Бориса. Ее Бориса, то есть того самого Бориса, которого много лет назад она по ошибке считала своим, а к тому моменту, как поняла, что это не так, было уже поздно, а от этого очень больно. Так больно, что Липа до сих пор так и не вышла замуж, хотя прошло уже… Боже мой, прошло уже почти пятнадцать лет, не верится даже.
Она снова потерла указательными пальцами глаза, потому что они кололись и чесались, будто песку насыпали. Хотя нет, не песок это был, а пепел. Пепел воспоминаний. С Борисом они встречались три года. Учились вместе с первого курса, но только к пятому вдруг внезапно разглядели друг друга. На шестом началась специализация, и они попали в разные группы, потому что Липа была тверда в своем стремлении заниматься психиатрией, а Борис хотел стать анестезиологом. Занятия у них теперь проходили порознь, но все свободное время они все равно проводили вместе.
По вполне понятным причинам Липа не торопилась приводить своего избранника домой. Там жили сестры-двойняшки, а вместе с ними нервная и тревожная обстановка. Точнее, Анна тут была ни при чем, невыносимой жизнь делала Ева, но какая разница. И Липа просто старалась поменьше бывать дома.
Единственным человеком, с которым она хотела бы познакомить Бориса, была мама, но и той дома практически никогда не было, потому что мама колотилась на две ставки, обслуживая два детских участка. Она в одиночку поднимала трех молодых девиц, и, видит бог, это было непросто.
В дом к ним Борис пришел спустя три года, когда Липа уже была интерном в психбольнице и попала под влияние своего обожаемого Франца Яковлевича Лагранжа. Ему первому она рассказала про то, почему пришла в профессию, к нему правдами и неправдами впервые привела на консультацию Еву, и от него услышала, что девушка, по его мнению, совершенно здорова.
– Акцентуации характера и вызывающее поведение не есть признак душевной болезни, – она и сейчас слышала рокочущий голос старого профессора. – Твоя сестра просто отчаянно пытается привлечь к себе внимание и завоевать вашу любовь. Она задыхается без любви, понимаешь, девочка. Есть такие люди, которым любовь нужна как воздух, как вода, как ежедневный сон. Без нее они задыхаются, засыхают и рано или поздно умирают.
Липа тогда впервые за много лет позволила себе немного расслабиться. Лагранжа она уважала настолько, что сомневаться в его словах ей даже в голову не пришло. Ей стало стыдно за дистанцию, которую она держала с близняшками, и она решила отметить свой день рождения в семейном кругу, пригласив домой друзей.
Мама обрадовалась, Анна скривилась, Ева… Ева проявила неожиданный энтузиазм: помогала готовить еду, накрывала на стол, была весела и оживленна в компании и, как ни странно, очень прилично вела себя за столом, никому не нагрубила и не устроила скандала. Липа была ей страшно благодарна, но ровно до следующего утра.
На следующее утро выяснилось, что Ева, сразу после праздника улизнувшая из дома, отправилась провожать гостей. Точнее, не всех гостей, а только одного Бориса. Они прогуляли по летним улицам всю ночь, и к рассвету Борис понял, что любит вовсе не Олимпиаду Бердникову, а ее сводную сестру Еву.
