Мадам Оракул полностью

— Помнишь, когда мы только-только поженились? — шептала она. — Мы пробирались сюда по ночам в полнолуние и ласкали друг друга… — Она жеманно, кокетливо на него посмотрела, но очень скоро это выражение сменилось гримасой душераздирающей тоски: женщина заметила омерзение на лице Редмонда. — Ты меня не хочешь, — разбитым голосом произнесла она и заплакала, ее огромное тело сотрясалось от рыданий. Что он мог поделать? — Ты не хотел, чтобы я возвращалась, — плакала несчастная, — тебе без меня лучше… а ведь мне было так трудно, так трудно, Артур, выбраться из воды и пройти весь этот путь только затем, чтобы вновь быть с тобой…

Редмонд отстранился, озадаченный.

— Какой еще Артур? — спросил он.

Женщина стала таять, как туман, как симпатические чернила, как снег…

По шлаку захрустели шаги. Я услышала их, будто сквозь толстый слой ваты, и с трудом, как во сне, поднялась с кресла. Полотенца упали на пол. Подхватив одно, я попыталась укрыться за дверью, но поздно: мистер Витрони уже вышел из-за угла и как раз проходил под балконом. Все его фломастеры были при нем; под мышкой он нес коричневый бумажный сверток.

Я взялась за перила, придерживая на груди полотенце. Мистер Витрони окинул быстрым взглядом нижнее белье, с которого капала вода, и слегка поклонился.

— Надеюсь, я не мешал? — любезно осведомился он.

— Нисколько, — улыбнулась я.

— Ваши электрические лампочки светятся?

— Да, — кивнула я.

— Вода выходит?

— В доме все отлично, — заверила я, — просто замечательно. Отпуск просто чудесный. Тишина, покой — прелесть. — Мне ужасно хотелось поскорее спровадить его, но он, похоже, настроился продать мне еще одну картину. Я понимала, что мне не отвертеться.

Мистер Витрони опасливо обернулся через плечо, точно боялся, что его здесь увидят.

— Мы заходим внутрь, — сказал он и, заметив мои колебания, добавил: — Я должен с вами говорить.

Я не хотела сидеть с ним за столом в белье и полотенце — отчего-то в помещении это выглядит намного неприличнее, чем на балконе, — и, попросив немного подождать, ушла в ванную и надела платье.

Когда я вышла, он уже сидел за столом, держа на коленях сверток.

— Были в Рим? — спросил он. — Нравилось?

Я вдруг невероятно устала: не о достопримечательностях же он пришел разговаривать.

— Красиво, — сказала я.

— Ваш супруг, он тоже там нравится?

— Да, думаю, да, — ответила я. — Рим ему очень понравился.

— Такой город надо посещать много, чтобы узнать хорошо, — сказал мистер Витрони. — Как женщина. — Он достал табак и принялся скручивать папиросу. — Муж скоро приезжает?

— Очень на это надеюсь. — Я театрально рассмеялась.

— Я тоже надеюсь, что он скоро приезжать. Женщина одна — плохо. Люди будут говорить. — Он прикурил, сгреб остатки табака в пакетик и спрятал в карман, внимательно за мной наблюдая.

— Это вам, — сказал он и протянул мне сверток.

Я рассчитывала увидеть очередное произведение искусства на черном бархате, но, когда развязала веревки и развернула бумагу, передо мной оказалась моя собственная одежда — джинсы и футболка, с такими предосторожностями зарытые мною под домом. Они были выстираны и аккуратно выглажены.

— Где вы это взяли? — спросила я. Может, удастся убедить его, что одежда не моя?

— Мой отец, он находил это в земле, внизу, где carciofl.Он замечал, что там копали, и думал, это неправильно, зарывать вещи, которые еще не старые. Отец не говорит английский, он просил меня возвращать одежда. Моя жена стирал.

— Передайте ему от меня огромное спасибо, — сказала я. — И вашей жене тоже. — Я ничего не могла ему объяснить, ровным счетом ничего, хотя он явно ждал объяснений. Он молчал; мы оба смотрели на мои сложенные вещи.

— Люди говорят про это, — изрек он наконец, — не понимают, зачем вы клали одежду под дом. Они все знают. Только не знают, зачем вы отрезали красивые волосы, которые все помнят с прошлый раз, когда вы приезжали с ваш супруг, и зачем одевали черные очки, как летучая мышь, и почему у вас другое имя. Эти вещи никто не понимает. Все делают такой знак… — мистер Витрони растопырил два пальца, — чтобы злой глаз, который у вас, им тоже не сделал болезнь или несчастье. Я сам в такое не верю, — извиняющимся тоном добавил он, — но старики…

Значит, меня узнали. Ну еще бы. Они здесь помнят все за последние пять тысяч лет. Какая невероятная глупость — вернуться сюда.