Мадам Осень полностью

… — Если убийства связаны, то я вижу только одного исполнителя и один мотив, — сказал Добродеев, поворачиваясь к Монаху. — Знаешь, какой?

— Смотри на дорогу, Лео, а то врежемся. Какой мотив? Знаю, конечно.

— Какой?

— Убийца — женщина, мстящая лично Сунгуру. В этот мотив можно запихнуть «книжные» убийства и убийство Алены. Другого общего мотива я просто не вижу. Правильно? В «книжных» убийствах она доказывает, что переплюнула его, а он, дурак, недооценил ее и бросил, а Алена стала жертвой ее ревности и ненависти. Мадам Осень психологически очень вписывается. И одинока, и задумчива, и в бриллиантах.

— Примерно так, — разочарованно сказал Добродеев. — Как ты догадался? Мысли читаешь?

— Почитываю иногда, — скромно сказал Монах.

— Только иногда?

— Только иногда. Очень редко, потому что люди в основном мыслят скучно и однообразно… если вообще мыслят. Почитываю, чтобы не потерять сноровки. И этот общий мотив возвращает нас к классике насчет поиска дамских следов в любой имеющей место гадости, которую нельзя внятно объяснить. Попахивает мужским шовинизмом, я бы сказал: ищиее, и не промахнешься. А уж в юбке она или в мундире, с пером или ножницами — не суть важно. Не парься, Лео, мы ее отловим рано или поздно… или, на худой конец, сольем Пояркову.

Сунгур сидел в углу и пил коньяк. Он чувствовал, как отпускает тупая боль в сердце и тяжесть в затылке. С каждой новой рюмкой голова словно освобождалась от тяжести и становилась пустой и невесомой — ни мыслей, ни ощущения непоправимости, ни страха, ни безнадежности. Ничего. Он испытывал комфорт, тепло и хотел спать. В зале стоял полумрак, играла едва слышно музыка, казавшаяся ему смутно знакомой. Народу было немного; голоса складывались в слабый гул и жужжание — и это тоже было приятно и расслабляло. Он не замечал, что улыбается… правда, улыбка его была похожа на гримасу. Страшный день наконец закончился. Память поставила блок на картины прощания: толпу, любопытно глазеющую, жуткие унылые звуки похоронной музыки, глубокую черную яму с длинными белыми перерезанными корешками по стенкам; бледное чужое лицо жены, которое он узнавал и не узнавал; горы цветов — их запах страшно и безнадежно смешивался с тошнотворным запахом кладбищенской земли. День закончился. Настала ночь. Часы отсчитывали расстояние от него до Алены, время не остановилось ни на миг, и между ними уже была пропасть. Вот и все, думал он. Вот и все. Она была…там, а он сидел в «Братиславе», пил коньяк и не спешил возвращаться в пустой дом. Их дом, куда она уже никогда не придет, куда не приведет чужого мужчину. Если бы его спросили, что он чувствует и не жалеет ли… он не знал бы, что сказать. Он действительно не знал, как относится к тому, что произошло, и единственной мыслью, повторяющейся с надоедливостью заезженной пластинки, была мысль о ружье, которое выстрелило. Раз есть ружье, значит, должно выстрелить. Их жизнь… с недомолвками, лживая, подлая… ни уважения, ни любви, ни тепла… ружье выстрелило, не могло не выстрелить… классика. А что дальше? Как жить дальше? Хотя от него теперь мало зависит, его захватила лавина, тащит, ломая кости и разрывая жилы, и не вырваться уже… Теперь за него будут решать другие… и его побеги в «Братиславу» — прощание. Прощание со старой жизнью, заключительный аккорд… Жалко детей, они не заслужили, это не их грязь и не их долги, а платить придется. Грехи родителей рушатся на головы детей, ломая их сиротские судьбы. Не заслужили, но платить будут… что там говорили мудрецы о винограде, который ели отцы, а оскомина у детей? Все уже было… Грустно.

Через пару столиков от него сидела женщина, тоже одна, тоже пила коньяк. Перед ней стояли две пустые рюмки; она отпивала из третьей. Кельнер протянул руку, чтобы убрать пустые рюмки, но она с улыбкой остановила его, сказав, что у нее свой счет. Она хотела спросить: а где тот парень, бармен — Эрик, кажется, — почему уже второй вечер его нет, но не успела — кельнер кивнул и отошел.

Это была уже знакомая читателю Мадам Осень.