Угрюмое молчание Миси застало меня врасплох, и мне стало несколько не по себе. Мы сидели в кафе неподалеку от громадного дворца Лувра, смотрители которого перед приходом нацистов успели попрятать самые драгоценные экспонаты и произведения искусства куда-то в секретные хранилища. С самого начала оккупации мы с Мисей не появлялись на публике вместе. Я курила сигарету и смотрела в окно на немногочисленных пешеходов, бредущих к площади Согласия. Они старались не глядеть друг на друга, отворачивались, кутаясь в шарф, в надвинутой на глаза шляпе, руки в перчатках. Как грустно видеть эти бесформенные фигуры, потупленные взоры и печальные лица…
— Что ты все оглядываешься? — сухо спросила Мися. — Может, многое и изменилось, но две женщины определенного возраста, встретившиеся за чашкой кофе, вряд ли вызовут подозрения.
— И ты называешь это кофе? — Я скривилась, глядя на плавающую в чашке гущу.
— Что делать, — отозвалась она, — все изменило свой вкус, даже ветчина, которую Жожо поглощает целыми фунтами.
Мися выглядела утомленной и изможденной, к тому же сильно похудела.
— А ты сама хоть ешь что-нибудь?
— О да. — Она повертела в руках чашку. — Конечно, не так много, как он. Мужчина — это животное. Его аппетит ничем не перебьешь.
Повисло неловкое молчание. Я погасила сигарету и тут же прикурила новую.
— Твой звонок меня удивил, — сказала Мися. — Мы привыкли видеться только на вечеринках у меня дома. У тебя что, неприятности?
Я кивнула и снова огляделась по сторонам. Почувствовала под столом ее руку: она пожала мне колено, прикрытое норковой шубой.
— Прекрати сейчас же. Ты ведешь себя как в шпионском фильме.
Она откинулась на спинку стула:
— А теперь выкладывай, что случилось. Тебе уже надоел твой любовник?
Сказала легко, но в тоне таилась колючка. Я хотела было отпарировать, мол, судить меня не ее дело, когда они с Жожо каждый день едят контрабандную ветчину, но прикусила язык. Как обычно, каким-то сверхъестественным чутьем она попала почти в точку.
— Не то чтобы надоел, тут дело в другом, — сказала я и, понизив голос до шепота, стала рассказывать про таинственные игры Момма и про последнюю информацию Шпатца.
— И что, по-твоему, он имел в виду? — спросила Мися.
— Да сначала я и сама не поняла. — Я изо всех сил старалась говорить невозмутимо. — Позвонила Рене де Шамбрюну, и он сказал, что да, по новому закону я действительно могу начать судебный процесс, чтобы вернуть контроль над компанией «Духи Шанель», поскольку Вертхаймеры…
— Да, я знаю, кто они такие. Так, значит, их кузен Боллак тоже…
— Да, — кивнула я, — думаю, да.
— Ах вот оно что! Ты уже много лет хотела вернуть себе контроль над своим бизнесом. А теперь получила эту возможность. Прогонишь их к чертовой матери, сейчас тебе это раз плюнуть, они же евреи, — без всякого выражения произнесла она, словно ей было совершенно все равно, как я поступлю.
— Да мне наплевать, кто они! — воскликнула я, но испугалась и снова понизила голос. — Сколько лет они грабили меня! Пьер не раз сам говорил, мол, бизнес, ничего личного, чувства не играют роли. И он был прав. Речь идет о бизнесе, о моем бизнесе. У меня никогда не было никаких проблем с их религией, и ты это прекрасно знаешь.
— Правда? — Мися с вызовом посмотрела мне в глаза. — А тебе никогда не приходило в голову, что я одна из них?
Я так и застыла.
— Ты хочешь сказать… — Я вдруг недоверчиво рассмеялась. — Да брось ты, Мися! Ты же католичка. Все это знают. Ты не более еврейка, чем я.
— Да? Ты уверена? — спросила она, не спуская с меня глаз. — Ты бы очень удивилась, если бы узнала, как много у нас с тобой друзей-евреев, но ты не знаешь, потому что никогда не спрашиваешь. — Она вдруг улыбнулась. — Ну конечно, для тебя это не имеет значения… Хотя я должна признать, что в прошлом ты довольно неплохо притворялась. Когда была с Бендором, потом с Ирибом: все это оставляет сильное впечатление. Немцы тоже, должно быть, знают, что ты финансировала ирибовский «Le Témoin». Это должно работать в твою пользу.
Я бросила на нее сердитый взгляд:
— Как ты можешь говорить такое мне, особенно сейчас?
— А если не сейчас, то когда? — усмехнулась Мися. — Ты, да и остальные наши друзья, вы все ведете себя так, будто эта война просто какое-то досадное неудобство. Делаете вид, будто ничего такого не происходит. Неведение для тебя, похоже, лучший способ мщения.
— Ты говоришь ужасные вещи. Ставишь меня на одну доску с Мари-Луизой.
— Да. Все это ужасно. Даже наш маленький Жан вернулся поджав хвост, но все равно хорохорится, так и брызжет идеями, хочет поставить новый спектакль им на потеху и чтобы Лифарь станцевал главную партию. — Мися посмотрела в окно. — Думаю, этого следовало ожидать. Никому не хочется попасть в лагерь.
— Послушай, Мися, — я нетерпеливо сбросила пепел на пол, — от тебя никакого толку. Андре уже в лагере. И если с помощью новых законов я возьму на себя руководство своей парфюмерной компанией, неужели ты думаешь, что это станет доказательством моей готовности сотрудничать с ними?
Мися снова повернулась ко мне:
— Большого вреда тут, конечно, нет.
