Я поднялась обратно по лестнице, вошла в свою комнату, закрыла за собой дверь и остановилась, не зная, что делать дальше. Наконец опустилась на позолоченный стул возле окна и уставилась в подступающие сумерки, отполированные светом угасающего солнца. На горизонте, там, где небо смыкалось с морем, светилась коралловая, как мои вечерние платья, полоска, переходящая в розовато-лиловую. Мне казалось, прошло несколько часов, прежде чем Шпатц осторожно постучал в дверь и вошел в комнату.
— Он тебе все рассказал? — спросила я, не поднимая глаз.
— Да. Он хочет прятать в подвале беженцев перед отправкой в Италию. У него есть передатчик, который тоже надо прятать. Я предложил хранить его в подвале, поскольку толщина стен достаточная для того, чтобы заглушить атмосферные помехи. — Он остановился от меня в нескольких шагах. — Еще у него есть друг, один профессор-еврей, его арестовали в Виши. И он попросил моей помощи. Я попробую добиться, чтобы этого профессора освободили. Он не в лагере, его посадили в тюрьму предварительного заключения, так что, не исключено, можно сунуть взятку кому следует, правда потребуется немало. — (Наши взгляды наконец встретились.) — Ну что, этого для тебя достаточно?
— Пока достаточно, — прошептала я, хотя, по правде говоря, сама еще ни в чем не была уверена, если вообще можно говорить об этом. Я заключила сделку с дьяволом, и теперь, на радость или на горе, надо довести дело до конца.
— Хорошо. — Он повернулся к двери. — Распоряжусь, чтобы обед подали через час. Когда будет все готово, я позову. Стрейц обедает с нами, а пока ему срочно надо принять ванну. От твоего бравого архитектора смердит.
7 декабря 1941 года японцы подвергли бомбардировке американскую военную базу в Пёрл-Харборе.
Я уже вернулась в Париж и жила в «Рице». Когда по радио объявили об этом, немцы ликовали, отовсюду раздавались восторженные крики, хлопали пробки шампанского. Благодаря этой внезапной атаке их беспокойство по поводу того, что Америка вступит в войну, развеялось, оказалось, что и у американцев есть уязвимые места.
После этого посещать ресторан «Рица» мне стало противно до тошноты. Через несколько дней ко мне на ланч в бистро неподалеку от моего магазина пришел Кокто. Я удивилась, увидев, как хорошо он выглядит: угловатое лицо округлилось, густая шевелюра, правда, как всегда, взъерошена, но в целом внешность опрятна. Он явно поправился, не то что прежде, кожа да кости; словом, я его таким никогда не видела. В нем уже не было прежнего нервного беспокойства, к которому я привыкла и отсутствие которого после стольких лет нашего знакомства казалось поразительным.
— Это все война, — сказал он, когда я отозвалась о его внешности, — с нашими пороками она делает чудеса.
Я поняла: наркотики он больше не принимает, от зависимости освободился, когда отсиживался у многочисленных друзей со своим любовником-актером на Лазурном Берегу. Кокаин, морфин и другие удовольствия достать стало почти невозможно, разве что через знакомых нацистов или через каналы Мари-Луизы на черном рынке, и это удовольствие стоило теперь целое состояние.
— Ты должна пойти со мной к Мисе, — сказал он, уплетая что-то безвкусное и серое. — Она спрашивала о тебе, спрашивала, как дела, как здоровье.
— Да что ты? — Я ткнула вилкой в кусок филе… впрочем, черт его знает, что это было на самом деле, ясно одно: это долго тушили с луком и капустой, потому что других овощей нынче достать невозможно. — Странно, — продолжала я, — я думала, она больше никогда не захочет меня видеть.
— Она говорит, это ты ее бросила. — Кокто наклонился ко мне, словно хотел поведать какой-то забавный секрет, и у меня испарились последние остатки аппетита. Я сразу вспомнила, как он зашел ко мне в гости, когда у нас с Боем случился разрыв, и сообщил о пагубном пристрастии Миси к наркотикам. — Она утверждает, что у тебя была истерика.
Я кисло усмехнулась, закурила сигарету, чтобы заглушить отвратительный вкус непонятно чьего мяса.
— Еще бы! Разве она бывает когда-нибудь виноватой? Она готова обвинить меня и в том, что я развязала войну, если бы нашелся кто-нибудь, кто бы ей поверил.
— Коко, она тебя очень любит.
Он выглядел сейчас таким несчастным, но я никак не могла понять, на самом ли деле он переживает по поводу нашего раздора или просто беспокоится, что его хотят лишить удовольствия посплетничать и позлословить в тесном кругу. И по моему лицу он, должно быть, понял, что я совсем не расположена мириться.
— Она очень расстроилась, что ты с ней поссорилась… и по поводу какого-то там немца тоже.
Тут уж я совсем разозлилась:
— Отнюдь не по поводу какого-то немца. Совсем по другому поводу. — Я помолчала, разглядывая его лицо сквозь сигаретный дым. — Она хоть сказала тебе по какому?
Кокто пожал плечами, но лицо его просветлело; кажется, он уже предвкушал, что в конце концов уломает меня.
— Да так, не очень внятно. Она была не очень разговорчива, на нее даже не похоже. — Он помолчал. — Так, значит, не из-за твоего нового любовника?
