— Ну-ка, попробуй еще! Ты ведь промазал! Попробуй еще, hijos de puta![49] — Потом он повернулся к нам, не в силах сдержать улыбку. — Прошу прощения за некоторые неудобства.
Я рассмеялась, глядя на его браваду.
К сентябрю 1944 года Париж был свободен. Чтобы как-то отпраздновать освобождение, в окнах своего магазина я повесила объявление, что военным мои духи будут выдавать бесплатно. Американцы, британцы и канадцы часами стояли в очереди, как совсем еще недавно немецкие солдаты, чтобы воспользоваться моей щедростью и получить несомненное доказательство того, что они побывали в Париже в эти исторические дни. Мой персонал от усталости едва стоял на ногах; я сама раздавала флаконы мужчинам, поражаясь их молодости и жизнелюбию. Они были, как и всегда, неисправимы, швыряли деньгами в бистро и кабаре, охотились за женщинами, да и за мужчинами тоже. Берлин был у них еще впереди, скорчившийся под обломками собственных ужасов.
— Они убивали людей тысячами! — плакала Мися. — Миллионами!
Я никак не реагировала на ее причитания. Да и что можно было сказать? Даже если бы мы об этом знали тогда, что бы мы могли сделать? Никто не хотел закончить свои дни в концлагере. Как могли мы, жалкая горстка, спасти миллионы?
Именно это я снова и снова повторяла сама себе.
Но и это не приносило мне облегчения.
Меня разбудил настойчивый стук в дверь. Пока я пыталась подняться с постели, шарила рукой, чтобы нащупать халат, Лифарь, который спал внизу, подошел к лестнице.
— Коко! Коко! Они пришли! — громко зашептал он.
Я, кое-как завернувшись в халат, спустилась вниз. Прижала ладонь к его губам:
— Тише!
Мы оба застыли, прислушиваясь, ждали, что будет дальше. Стук возобновился, дверь уже едва держалась в петлях, и тогда я толкнула Лифаря в сторону дальнего шкафа:
— Спрячься вон там! Скорее!
Он бросился в большой, встроенный в стену шкаф, закрыл дверцу, а я завязала халат, пригладила взъерошенные волосы и отодвинула засов.
За дверью стояли двое мужчин в рубашках с коротким рукавом и сандалиях, на голове береты, лица каменные. Сомнений не было — это члены «Свободной Франции», или Fifis, как мы в насмешку окрестили их за жестокие методы. Именно они проводили аресты сотен женщин в Париже и на территориях, руководимых правительством в Виши. Этих женщин заклеймили в коллаборационизме, обрили наголо, избили и провели по улицам в одном белье перед разъяренной толпой.
— Мадемуазель Шанель? — спросил тот, что повыше, с тупым лицом и оловянными глазами; я не успела ответить, как он прибавил: — Мы пришли, чтобы сопровождать вас.
— Правда? — Я положила руку на бедро. — Еще довольно рано, чтобы делать визиты.
— Пойдешь с нами как миленькая. Иначе арестуем и потащим силой, мадемуазель.
Я, конечно же, отметила саркастический тон, каким он произнес последнее слово.
— Прекрасно, — сказала я. — Только дайте мне несколько минут, должна же я привести себя в более приличный вид, хорошо?
Отодвинув меня плечом, они прошли внутрь, вынудив меня лишь слегка приоткрыть дверцу шкафа, чтобы схватить первое, что попалось под руку, и при этом не выдать притаившегося за висящими пальто Лифаря. Я прошла в ванную комнату, оделась, причесалась, накрасила губы и появилась как раз вовремя, застав одного из них возле шкафа. Слава богу, я оставила дверцу открытой. Если б он сам открыл ее, то обязательно увидел бы Лифаря.
— Ну, джентльмены, я готова. Пошли? — весело произнесла я и направилась к выходу.
И они двинулись за мной, как две злобные, но послушные собаки. Но там, куда мы направлялись, утешение или помощь я вряд ли найду.
Меня доставили не в печально знаменитую тюрьму Френ, где деятели «Свободной Франции» держали многих из так называемых горизонтальных коллаборационисток, а в ближайший полицейский участок, на стенах которого все еще проступали очертания накатанной с помощью валика свастики. Меня поместили в комнате без окон, усадив перед изрезанным столом, на котором стояла одинокая пепельница.
Я ждала более часа. Наконец явился следователь. Он не представился, зато швырнул на стол толстую папку, от одного вида которой у меня тревожно заныло сердце, и уселся напротив.
— Итак, Габриэль Бонёр Шанель, также известная как Коко или Мадемуазель, — сказал он, открывая досье. Я не стала вытягивать шею, чтобы увидеть, что он там читает. Но мне было не по себе, когда я наблюдала, как он прилаживает на носу очки и откашливается. — Я правильно назвал ваше имя и прозвища?
— Полагаю, вы это и сами знаете, — ответила я, закуривая. — Вы же должны знать, кого арестовываете.
— О нет. — Он бросил на меня быстрый проницательный взгляд. — Вы не арестованы. Пока у нас будет неформальная беседа, если не возражаете.
— Понятно, — отозвалась я.
Неформальная беседа — значит, не для протокола, что, разумеется, в любой момент может перейти в формальную, если вдруг я стану упрямиться и откажусь с ними сотрудничать.
