Илия послушно пошел за нею. Иафет, скуливший не переставая, наконец умолк, засунув в рот большой палец, и принялся играть рыжими локонами Симонетты. Она отнесла его на кухню и растерялась. Она еще никогда не имела дела с маленькими детьми. В таких знатных семьях, как у нее, детей с ранних лет поручали заботам нянек, да и никаких младших братьев или сестер, хотя бы двоюродных, у Симонетты не было. Она посадила Иафета на меховой коврик у огня и поискала глазами хоть что-нибудь, чтобы развлечь малыша. Расписной китайский кувшин для пряностей показался ей вполне подходящей игрушкой, и мальчик принялся с удовольствием разглядывать нарисованные на кувшине яркие пейзажи и крошечных извивающихся драконов. Пока он развлекался, Симонетта тряпочкой смывала грязь с лица Илии. Занимаясь этим, она не уследила за Иафетом и успела подбежать к нему как раз вовремя, когда он уже подобрался к самому огню, но все же немного опоздала, так что мальчик добавил изрядное количество новой сажи к той, что уже и так покрывала его лицо и одежду. Кувшин со специями он, разумеется, ухитрился открыть и как раз собирался сунуть в рот один из черных «гвоздиков», вывалившихся оттуда. Остальную гвоздику Симонетте пришлось просто замести веником в совок и выбросить. Пока она подметала рассыпавшуюся по полу драгоценную пряность, Илия случайно задел ногой миску с водой и насквозь промочил башмаки и ноги, и без того закоченевшие. Симонетта просто не знала, смеяться ей или плакать, настолько она оказалась беспомощной, но одного взгляда на личико Илии оказалось достаточно, чтобы придать ей решимости. Мальчик весь дрожал, но молчал и не плакал, его пухлые детские губки были сурово поджаты, а глаза поблескивали от горя и непролитых слез. Симонетта тут же принялась болтать как заведенная, что было ей совершенно несвойственно, и несла всякую чушь, лишь бы отвлечь Илию от страшных мыслей. Она досуха вытерла и с силой растерла его ледяные ноги, а потом разрешила ей помогать, поскольку теперь на очереди был маленький Иафет. Когда они общими усилиями привели в порядок и младшего мальчика, Симонетта подхватила обоих на руки, отнесла наверх и уложила в свою постель, укрыв теплым одеялом. Она знала, что ей вообще-то нужно бы пойти к сборщикам урожая и присмотреть за их работой, но сразу оставить детей не смогла. Впрочем, Иафет уснул почти мгновенно, так и не пожелав вынуть изо рта большой пальчик, и Симонетта вздохнула с облегчением. Но как только Илия коснулся подушки, слезы так и хлынули у него из глаз, они лились по щекам, затекая в уши, и мальчик, изо всех сил вцепившись в руку Симонетты, так смотрел на нее, что она вдруг поняла, как ей следует поступить. Вся ее скованность и растерянность мигом исчезли. Симонетта движением плеч сбросила с себя плащ, поскольку Илия по-прежнему не отпускал ее руку, и прилегла рядом с ним. Крепко прижав мальчика к себе, она поцеловала его в светловолосую макушку и, закрыв глаза, вдохнула сладкий, чуть горьковатый запах древесного дыма, которым пропитались его волосы. Вот странно, подумала она вдруг, откуда у этих еврейских детишек такие светлые волосы? И тут же выругала себя за собственное невежество. А почему бы им, собственно, и не быть светловолосыми, почему они обязательно должны иметь черные волосы и резкие восточные черты?
Касаясь губами лица Илии и чувствуя вкус его слез, Симонетта уже знала, что готова на все, лишь бы защитить от беды этого малыша и его братишку. В эти мгновения она любила его, точно родного сына. И пока он не уснул, крепко прижимала его к себе. Потом, понимая, что придется все же пойти к работникам, нехотя приподнялась и стала осторожно разъединять маленькие пальчики, крепко вцепившиеся в ее руку. Поцеловав Илию в сомкнутые сном веки, Симонетта осторожно встала с постели и двинулась к двери, но на пороге обернулась и шепнула спящим мальчикам, что все у них будет хорошо, хотя отлично понимала, что ничего хорошего ждать не приходится.
