– Никто из них не умел пользоваться языком. Никто, кроме Флобера, но он не настолько велик. Да и американцы не намного лучше. Драйзер, бля, даже не в курсе, что обозначают слова. Он безграмотен, я тебе точно говорю. Это вонючий абориген, бля. Еще девятьсот страниц занудства. Никого из них сегодня не издали бы, а если бы издали, критики сожрали бы их вместе с дерьмом. Но ведь эти парни прославились! Никакой конкуренции…
Он помолчал и вздохнул с грустью.
– Мерлин, мальчик мой, мы – вымирающее племя, писатели вроде нас с тобой. Найди другое занятие, телевизионные сериалы, для кино пиши. Это все можно делать, ковыряя в носу.
И он, утомившись, улегся на диван, который держал в своем офисе, чтобы вздремнуть после обеда. Я попытался его подбодрить.
– Это неплохая идея для статьи в “Эсквайре”, – сказал я. – Берутся человек шесть классиков и смешиваются с дерьмом. Как в той вашей статье о современных романистах.
Осано рассмеялся.
– Да, слушай, это было здорово! Я же стебался, это была разминка такая, чтоб нюх не терять, а они все как взбесились. Но сработало, в лучшем виде. Меня она сделала выше, а их – мельче. Это литературная игра, только эти мудаки не понимают этого. Заперлись в своих башнях из слоновой кости, и думают, что этого достаточно.
– Так что вам это будет легко, – сказал я. – Вот только критики-профессора на вас накинутся.
Моя идея, похоже, зацепила Осано. Он поднялся с дивана и подошел к столу.
– Что из классики ты больше всего терпеть не можешь?
– “Сайлас Марнер”, – ответил я. – Его до сих пор в школе преподают.
– Старая лесбиянка Джордж Элиот, любимица школьных учителей. Так: один есть. Я больше всего не терплю “Анну Каренину”. Толстой лучше, чем Элиот.
На Элиота сегодня уже всем наорать, но когда я вдарю по Толстому, профессора, конечно же, разорутся.
– Диккенс – предложил я.
– Безусловно, – тут же сказал Осано. – Но только не “Дэвид Копперфильд”. Сознаюсь, что эту книгу я люблю. Он действительно был забавный парень, этот Диккенс. Но я прищучу его на сексе. В его писанине есть что-то лицемерное. И он понаписал кучу хлама. Тонны хлама.
Мы стали составлять список. У нас хватило порядочности не докапываться до Флобера и Жана Остина. Но когда я упомянул “Молодого Вертера” Гете, он хлопнул меня по спине и завыл от восторга.
– Самая нелепая книга, которую я знаю. Из нее я сделаю немецкий гамбургер.
В итоге у нас получилось: “Сайлас Марнер”, “Анна Каренина”, “Молодой Вертер”, “Домби и сын”, “Алое письмо”, “Лорд Джим”, “Моби Дик”, Пруст (все книги), Харди (любая, на выбор).
– Для ровного счета нужна еще одна, – сказал Осано.
Я предложил Шекспира. Осано покачал головой:
– Все-таки я люблю Шекспира. Ты знаешь, в этом есть какая-то ирония; писал он ради денег, и писал очень быстро, невежественный, по сути, дядька, человек из низов, и все же никто не осмеливался его тронуть. И ему было плевать, правда ли то, что он писал, или нет, лишь бы это было красиво и трогало за душу. Но как тебе вот это:
Любовь ли та, что, зеркалу подобно, Теряет пыл свой пред лицом нежданных перемен?
И такого могу тебе еще кучу прочитать. Нет, он слишком велик. Хотя меня всегда доставали этот долбаный пустозвон Макдафф и этот слабоумный Отелло.
– Одной книги по-прежнему не хватает.
– Ага, – и Осано осклабился от удовольствия. – Давай поглядим. Достоевский. Бот кто нам нужен. Как насчет “Братьев Карамазовых”?
– Ветер вам в попу, – скептически заметил я.
– Набоков считает, что это муть, – задумчиво проговорил Осано.
– И ему тоже ветер в попу.
Тут мы застряли, и Осано решил, что хватит и девяти. Будет хотя бы та разница, что у всех всегда чего-нибудь, да десять. Интересно, все-таки, почему до десяти мы так и не добрались?
И он написал свою статью той же ночью, а два месяца спустя она была опубликована. Статья была просто великолепна, продуманно провоцировала резкие отклики, и по всему тексту были осторожно расставлены намеки, что его новая книга будет лишена всех тех недостатков, которые он нашел у классиков, и даже заменит их всех вместе взятых. Статья вызвала яростный рев, и по всей стране появились выпады в печати против Осано лично и против его будущей книги, а ему как раз этого и надо было. Да, Осано был мастером махинаций. Калли мог бы им гордиться. Я решил, что когда-нибудь они должны встретиться.
За шесть месяцев работы у Осано я стал его правой рукой. Работа доставляла мне удовольствие. Я прочитывал кучу книг и делал пометки для Осано, чтобы он распределял книги для рецензирования между внештатниками, работающими на нас. В офисах у нас скапливалось множество книг; книги были везде, мы о них спотыкались, натыкались, все столы и стулья были завалены ими. Они были словно полчища муравьев и червей, покрывающие скелет полусъеденного животного. Я всегда любил книги и уважительно к ним относился, но теперь мне становились понятны то пренебрежение и презрение к ним некоторых рецензентов и критиков-интеллектуалов; они служили им, будто лакеи господам.
