На станции, ожидая поезда, я почувствовал жалость к Пэм и Арти. Но в этом было чуть-чуть самодовольства. Всегда так бывало, что Арти выручал меня, и вот теперь мне придется его выручать. Несмотря на все очевидные факты, эту губную помаду на рубашке, поздние возвращения и телефонные звонки, непривычные траты, – все же я знал, что по большому счету Арти не виноват. Худшее, что могло бы быть – это какая-нибудь молодая девчонка оказалась столь привязчивой, что Арти мог дрогнуть – может быть. Даже сейчас мне трудно было в это поверить. К чувству жалости примешивалась и зависть, которую я всегда испытывал к способности Арти привлекать женщин, которой я никогда не обладал. С легким удовлетворением я подумал, что быть некрасивым не настолько уж плохо.
Когда Арти сошел с поезда, он не слишком удивился, увидев меня. Я и раньше иногда, нанося визит без предупреждения, встречал его на станции. Мне было всегда приятно делать это, и он всегда был рад встрече со мной. И мне всегда было приятно видеть, что он рад увидеть меня, сидящего на станции и ожидающего его. На этот раз, внимательно приглядевшись, я заметил, что сегодня он не испытывает той обычной радости:
– Какого черта ты тут делаешь? – спросил он, но обнял меня и улыбнулся.
Для мужчины у него была потрясающе приятная улыбка. Точно так же он улыбался, когда был еще ребенком, и с тех пор ничего не изменилось.
– Я приехал спасать твою шкуру, – весело сказал я, – Пэм катит на тебя бочку.
Он рассмеялся.
– О Боже, снова она гонит эту чушь.
Ревность Пэм всегда вызывала у него смех.
– Ну да, – ответил я. – Поздние возвращения, поздние звонки, и вот, наконец, классическая улика: губная помада на рубашке.
Я был в отличном настроении, потому что, увидев Арти и разговаривая с ним, я сразу понял, что все ошибка.
Арти вдруг опустился на станционную скамейку. Он выглядел очень усталым. Я стоял рядом, и постепенно у меня стало появляться чувство неловкости.
Арти посмотрел на меня снизу вверх. На лице его было какое-то странное выражение жалости.
– Не волнуйся, – сказал я. – Я все улажу.
Он сделал попытку улыбнуться.
– Волшебник Мерлин, – сказал он. – Надел бы ты, что ли, свой вонючий волшебный колпак. Сядь, по крайней мере.
Он зажег сигарету. Снова я подумал о том, что он слишком много курит. Я сел рядом. Ах ты, черт возьми, думал я. Мозг лихорадочно перебирал варианты, как бы сделать так, чтобы у них с Пэм все уладилось. Одно я знал наверняка – что лгать ей я не стану, и не хотел, чтобы Арти ей лгал.
– Ладно, – сказал я. – Но ты должен сказать Пэм, что происходит, иначе она сойдет с ума. Она звонила мне на работу.
– Если я расскажу Пэм, то придется рассказать и тебе. Но тебе не захочется это услышать.
– Рассказывай, – сказал я. – Какая разница-то? Ты же всегда мне все говоришь. Как это мне может повредить?
Арти бросил сигарету на бетонный пол платформы.
– О’кей, – сказал он.
Он положил руку на мое предплечье, и я ощутил внезапный ужас. В детстве, когда мы оставались одни, он всегда таким образом успокаивал меня.
– Дай мне закончить, не перебивай.
– О’кей, – снова сказал я.
Я почувствовал, что лицо становится горячим. Что я сейчас услышу – об этом я мог только гадать.
– Последние два года я пытался найти нашу мать. Кто она, где она, кто мы сами такие. И месяц назад я нашел ее.
Я стал подниматься. Я выдернул свою руку из-под его руки. Арти тоже встал и попытался снова взять меня за руку.
– Она пьет, – сказал он. – Она красит губы. Выглядит довольно неплохо. Но она совершенно одинока в целом свете. Она хочет увидеть тебя, она говорит, что ничего не…
Я оборвал его:
– Ни слова больше. Не говори больше ни слова. Ты поступай как знаешь, но я скорее увижу ее в гробу, чем увижу живьем.
– Эй, да ладно, ладно, – сказал Арти, пытаясь снова взять меня за руку, но я вырвался и пошел к машине. Арти пошел следом. Мы сели в машину и я повез его домой. К этому времени я уже овладел собой и видел, что Арти расстроен. И сказал ему:
– Рассказал бы ты обо всем Пэм.
– Расскажу.
Я остановился перед въездом к дому.
– Зайдешь к нам? – спросил Арти.
Он стоял рядом с машиной, стекло было опущено, и он снова протянул руку и положил на мою.
– Нет, – ответил я.
Я смотрел, как он зашел в дом, прихватив с лужайки последнего заигравшегося ребенка. И уехал. Я вел машину медленно и осторожно; всю жизнь приучал себя к тому, чтобы быть особенно осторожным в ситуациях, когда большинство ведет себя беспечно. Приехав домой, я по выражению лица Валли понял, что она знает, что произошло. Дети уже спали, и на кухонном столе был оставлен мой обед. Я ел, а она, подходя к плите, провела рукой по моему затылку и шее. Она села напротив, отхлебывая кофе, и смотрела на меня, ожидая, когда я начну говорить. Потом вспомнила, что Пэм просила меня позвонить ей.
Я позвонил. Пэм пыталась как-то извиниться за то, что впутала меня во все это. Я ответил, что ничего страшного, и чувствует ли она себя лучше теперь, когда узнала правду?
Пэм захихикала.
– Ох, уж лучше бы это была любовница.
