Жалел о том, что были все те - бессмысленные и внушавшие отвращение тела в его кабинетах, в его машинах, в его кровати – все, кроме того одного, которое он по-настоящему хотел.
Жалел о каждой минуте и о каждом дне - и тут же с необыкновенной неотвратимостью понимал, что теперь уже не сможет ничего изменить.
Он был здесь, взаперти. Андрей – там, по другую сторону колючей проволоки. У Андрея была жизнь.
Андрею осенью исполнилось двадцать семь. Мальчиком его можно было назвать уже с трудом.
Собственно, на мальчишку он не очень-то был похож уже там, на суде – в сравнении с теми шлюшками, что в последний момент кинули его, он вообще казался взрослым мужиком.
А Яр успел забыть уже, что Андрей всё ещё взрослеет, всё ещё растёт. Он замер у него в голове мальчишкой, изгибающимся на мятых простынях – будто на фотографии, которую мог смотреть один только Ярослав. И уже там, на суде, неожиданное несоответствие болезненно резануло по нервам осознанием того, что прошлое не вернуть. Но тогда Яру хватало других проблем.
Теперь, когда самое страшное уже произошло, Яр старался - и не мог прогнать от себя мысль, что Андрей там, снаружи, теперь изменился ещё сильней. А за десять лет, должно быть, изменится совсем.
Андрей больше не был его, да и мальчиком его можно было назвать с трудом, но у Яра всё равно саднило в груди, и не давал покоя несвоевременный, бестолковый каприз – увидеть, и увидеть именно его. Иногда даже накатывало желание позвонить, но Яр отбирал у себя самого телефон, отдавал кому-нибудь или просто прятал так, чтобы не дотянуться во сне рукой, потому что… Потому что на кой чёрт Андрею оказавшийся в тюрьме банкрот?
Больше не будет ни подарков, ни квартир, ни стереосистем. Яр не мог дать ему ничего. И если Андрей к тому же вообще не хотел спать с мужиком, то оставалось только надеяться, что там, на свободе - он найдёт себя. Что Яр не слишком изломал его. И что Андрея не найдёт кто-нибудь другой.
Приближались февральские дни свиданий, и зона затихла в ожидании – никто не хотел накануне загреметь в ШИЗО.
Никто из людей Лысого больше к Яру не подходил, но Яр не сомневался, что тот о разговоре не забыл.
Яр теперь не исключал, что для того его и перевели в этот барак – втереться в доверие к Богатырю. Правда, оставалось не очень ясным, почему именно его, но тут Яр склонялся к мнению, что Хрящ просто решил избавиться от лишней занозы в заднице и остаться с Богомолом наедине.
Два-три вечера в неделю Яр проводил, сидя в кабинете у Богатырёва и на двоих с ним распивая коньяк - тоже французский и дорогой, хоть и не такой, какой купил бы он сам.
Богатырёв рассказывал, как начинал. Байки были те же, что и у всех – про джипы, которые обстреливали из гранатомётов, про рыночные ларьки, которые начинали крышевать на троих, и прочее фуфло.
Сам Яр из гранатомёта в Москве никогда не стрелял – только под Кабулом и только один раз. И в него тоже из гранатомёта не стрелял никто, хотя джипы стопали, было дело и не раз. Отстреляться, впрочем, обычно удавалось легко.
Он тоже мог кое-что рассказать, но почему-то больше хотелось молчать. Не было никакой ностальгии по прошлым временам, только по тому, что всё тогда было прозрачно и легко. Ясно кто и в кого, и понятно, кто, если что, предаст.
Яр слушал и всматривался в породистое, хоть и типично русское лицо – крупные губы, большой с лёгкой горбинкой нос. Богатырёв, как ни посмотри, казался нормальным мужиком, и плохо укладывалось в голове, что он кого-то там сдал.
То, что ссориться с Лысым не нужно, Яр умом понимал. Но если бы он и нашёл, что тому про Богатырёва рассказать, то однозначно тоже стал бы стукачом. Чёрт его знает, как бы это Лысый понимал, а то, что он стал бы стукачом для себя самого - это факт.
Богатырёв ему доверял, а Яр, сколь себя помнил, никого и никогда не предавал.
- А что за история с Пермскими? – спросил Яр как-то, когда градус был уже достаточно высок, а в разговоре наступила пауза, пока Богатырёв разливал коньяк.
Яр отчётливо заметил, как дрогнула у того рука, но тот всё же долил до уровня и осторожно опустил бутылку на стол.
- А тебе-то что? – рявкнул он.
Яр лениво повёл плечами.
- Да ничего. Говорят, то ли подставил ты их, то ли что…
Богатырёв какое-то время молчал.
- А то, что они Ирку… того… не говорят?
Яр какое-то время не отвечал. Взгляд у Богатырёва стал неприятный, почти безумный. Потом, наконец, Яр сказал:
- Ты должен был это решать сам.
Рюмка, которую Богатырёв держал в руке, лопнула, и коньяк вперемешку с кровью стал сочиться на стол.
- Не мог, - буркнул он. Потом тряхнул рукой. – Всё. Финита ла комедия, или как оно там.
Яр встал. Свой коньяк он допивать не стал. Сделал несколько шагов к двери, а потом остановился и спросил:
- Ты ж её вроде, сам…
Богатырёв не ответил, но по его шумному дыханию Яр понял, что он думает.
- Да, - сказал Богатырёв наконец. – Не разобрал, – помолчал, так что Яр уже собирался уходить, а потом вдруг продолжил: - Я когда понял, с повинной пришёл. Не мог просто так… А этих уродов, кого не посадили, сам заказал.
Яр ничего не сказал.
