Получив согласие, мисс Бетти завизжала и, распахнув объятья, кинулась на шею старушке, чуть не свалив родственницу с ног. Затем заторопилась в каюту, наряжаться перед выходом. Тетушка последовала за ней, собираясь удостовериться, что наряд ветреницы будет приличным и не повергнет аборигенов в шок.
— Вот видите, — с улыбкой проговорил Артур, поворачиваясь к помощнику капитана. — На смену викторианской Англии идет преемница, непосредственная, живая, юная Америка.
— Как скажете, док, как скажете, — уклончиво ответил Том Вильсон, глядя на удаляющихся к каюте дам. — Ну что же, желаю хорошо провести время на берегу. Разрешите откланяться, господин Дойль. Служба.
Поднявшись с шезлонга и кивнув в знак почтения, Том Вильсон развернулся на каблуках и удалился в рубку. А с дальнего конца палубы к доктору торопился Роберт Смит. Молодой человек был в легкомысленном песочном жакете с широким поясом и короткими рукавами и бриджах цвета хаки, а рыжие вихры его покрывала широкополая шляпа, так горячо любимая среди жителей его родных мест.
— Ну? Так как, мистер Дойль? Вы поможете мне не оплошать с невольниками? — янки подмигнул Артуру, потрясая туго набитым щегольским бумажником из крокодиловой кожи, который держал в руках.
— Прошу прощения, Роберт, но я должен сопровождать на берег мисс и миссис Эверсон, — смутился врач. — Дамы просили помочь, и я уже дал согласие.
— Да ладно, док, не смущайтесь! — тяжелая пятерня американца опустилась Артуру на плечо. — Я вас отлично понимаю. Таких красавиц нельзя отпускать одних.
И мистер Смит, доктор Дойль и присоединившиеся к ним леди принялись терпеливо ждать, когда корабль пришвартуется, чтобы сойти на берег. Мистер Смит собирался купить невольников, доктор Дойль — проявить благородство и сопроводить знакомых дам в чужой и дикой стране, а мисс и миссис Эверсон хотели позаботиться об аборигенах, не понимающих своего счастья и манкирующих их заботой.
Дельфинья бухта. Наши дни. Лиза
Люблю ли я Гошу? Не знаю. Он просто у меня есть. Просто он часть меня. Как рука. Как нога. Без них тоже живут. Но как же больно, когда их теряешь! Хотя, честно говоря, сейчас меня подстегивает не столько любовь к сыну, сколько страх. Страх, живущий во мне с самого детства. Я очень хорошо помню момент, когда он во мне поселился.
Мне было шесть лет, и я проводила лето у бабушки. Бабушка забрала меня из Москвы к себе на дачу вовсе не потому, что хотела накормить витаминами с грядки и напитать летним солнцем, а потому, что отношения моих родителей зашли в тупик, и я только мешала им скандалить. Мама и папа подолгу и с упоением ругались, а я была досадной помехой в беспощадных родительских баталиях с взаимными оскорблениями, а порою и рукоприкладством.
