Я поморщилась от боли — рука у моей собутыльницы была тяжёлая, и я представила себе синяк в форме женской пятерни, который обязательно появится у меня после этого. Возникшая в моём воображении картинка так меня насмешила, что я, согнувшись в пароксизме хохота, вылила на себя большую часть этого адского во всех смыслах пойла. Остальное залпом допила, чтобы прийти в себя, но это не помогло. Стало только хуже. Мысли путались, а здравый смысл нетерпеливо собирал пожитки, готовясь покинуть меня и оставить наедине с возникшими неизвестно откуда порывами. Мне вдруг захотелось творить безумства: например, пойти в общую столовую и, взобравшись на стол, рассказать всем, как же я люблю этот мир и всех его обитателей, или станцевать что-нибудь зажигательное под окнами Директора. Все гениальные идеи я прилежно запивала, и поэтому эта бутылка закончилась так же быстро, как и предыдущая. Я даже не успела расстроиться из-за этого, потому что опустевшую ёмкость у меня тоже забрали, и спустя секунду я уже с любопытством разглядывала длинную прозрачную бутылку, наполненную жёлтой маслянистой жидкостью, напоминающей по виду обыкновенный рыбий жир.
— Я превращусь в рыбу, — сделала я неожиданный даже для себя вывод, и услышала весёлый смех моей новой подруги.
— Вот это тебя кроет, — заметила она с непонятным восхищением, звуча при этом неожиданно трезво, — мне, чтобы дойти до такой кондиции, нужно выпить ещё столько же, и не этой водички, а кое-чего, гораздо более убойного.
— Я тоже хочу убойного, — ответила я, не решаясь, впрочем, пробовать то, что пробуждало во мне неприятные воспоминания из детства.
— До этого тоже дойдём, — успокоила меня суккуб, — ты пей, пей, это не страшно.
Я зажмурилась и, задержав дыхание, поднесла к губам узкое горлышко. То, что внешне вызвало у меня ассоциации с рыбьим жиром, по вкусу напоминало смесь грейпфрутового сока и неразбавленного медицинского спирта, и мгновенно ударило в голову. Перед глазами заплясали звёзды, и я откинула назад голову, широко распахнув глаза, чтобы не прервать ненароком их дивный танец.
— Что ты видишь? — спросила Катара, пристроившись рядом.
Голос её доносился до меня как через толщу воды, и я представила себе погружение в тёмную глубину, где нет ничего — ни света, ни звуков. И жизни там тоже нет.
Точно так же я тонула, когда меня накрыло на кладбище перед встречей с некромантом. Воспоминания о пережитом ужасе замелькали перед глазами, как кадры фильма в ускоренной съёмке. Кресты и памятники, Хирд-оборотень, твари, некромант, бело-голубой луч изгоняющего заклятия, летящий в Нэйта…
В сознание я вернулась с чувством дикого, первобытного ужаса, переполняющего всё моё существо, и от того, что Катара трясёт меня за плечи и что-то кричит мне в лицо, а по моим щекам катятся слёзы. Меня била крупная дрожь, и я вцепилась в плечи Катары. Она обняла меня, и я разрыдалась.
Наверное, напиваться в компании сверхъестественного существа со сверхъестественной же выдержкой было не самым лучшим моим решением, но это что-то сдвинуло во мне. Как машинное масло помогает избавиться от ржавчины на металле, так алкоголь в сочетании с воспоминаниями об одном из самых страшных моментов моей жизни помог мне отбросить все предрассудки, сковывающие мои мысли и чувства.
«Господи, — думала я, засыпая в тёплых объятиях суккуба, — я же люблю его. Я его люблю»
Наутро мне было так плохо, как не было никогда до этого. В голове будто обосновался целый оркестр, состоящий из одних только ударных инструментов, решивших исполнить этим чудесным утром все композиции из своего репертуара одновременно, а во рту образовалась целая пустыня. Как Сахара или Гоби, но поменьше. Вдобавок ко всему, солнечный свет, беспрепятственно проникающий в комнату через лишённое штор окно, нещадно бил по глазам, несмотря на то, что я ещё даже не успела их открыть.
Глаза открыть пришлось, когда рядом со мной кто-то завозился, и первые несколько секунд после этого воистину героического деяния я не испытывала ничего, кроме здорового недоумения, потому как места, где я, судя по всему, провела эту ночь, я категорически не помнила. Оркестр в голове ненадолго притих, видимо, недоумевая вместе со мной.
Тело рядом со мной негромко выругалось, причём не на моём языке, но очень знакомым голосом, и я слегка расслабилась. Катару я помнила, её слегка нестандартную манеру выражаться — тоже.
— Почему я здесь? — поинтересовалась я слабым голосом, и в поле моего зрения возникла встрёпанная голова моей новой подруги, очень удачно заслонив мне солнце.
— Ты не помнишь? — спросила она.
Что-то в её голосе мне не понравилось. Слишком много в нём было сочувствия, граничащего с откровенной жалостью, а жалость по отношению к себе я не любила так же сильно, как и лесть.
— Я была в больничном крыле, — начала я перечислять в хронологической последовательности события, которые худо-бедно отложились в моей памяти, — потом моя команда по очереди извинялась передо мной неизвестно за что, — я, прищурившись, посмотрела на Катару, — ты тоже.
