После смерти, когда покров материи, сковывавший дух, разорван, человеку уже «не перебьют голеней»[69], так как высшие элементы его души[70] уже не будут в муках отделяться от низших (ведь они при жизни утратили тесную связь). Только у неспелого плода косточку трудно отделить от мякоти. Бессмертный дух не испытывает боли, но два разбойника (четвертый и пятый принципы[71]), которые воскреснут вместе с ним, чувствуют притяжение трех низших земных стихий.
После этого разделения Исида, богиня Природы, матерь тела, вечная девственница, которую обычно зовут Марией[72], позаботится о своем сыне. Его жизненное начало ляжет в новую гробницу, «где не было до того человека», и перейдет в другую форму, растительную или животную[73]. Возвратившись в колесо воплощений, оно поможет родиться зерну и взрасти винограду и вновь войдет в человеческую плоть с вином и хлебом. Тот, кто вкусит этой пищи, соединится с жизненным началом Природы, как тот, кто сольется с духом, своим высшим «Я», соединится с подлинным Христом.
Вот так и оказывается, что христианское аллегорическое повествование на самом деле описывает оккультное таинство, о котором, конечно же, знали задолго до возникновения христианской церкви. Основа этого таинства — мировой закон, а значит, история его не короче истории человечества. Индийский йог, практикующий йогу[74], сливает свое низшее «я» с высшим; брахман, который через медитацию и изучение священных книг достигает соединения своего Атмана и мирового Парабрахмана ; буддист, стремящийся уничтожить свое низшее «я», дабы его лишенная формы суть могла раствориться в Нирване, — все занимаются одним и тем же; но невежды, называют ли они себя брахманами, буддистами, христианами или как-то еще, невежды, которые видят в аллегориях естественных и сверхъестественных сил индивидуализированные образы богов, — на самом деле идолопоклонники.
Тот, кто исполняет обряды, не понимая их истинного значения, — служит иллюзии. Заставлять невежду сменить один мираж на другой — бессмысленно; и деньги и время, потраченные на такое «обращение», — потеряны. Глупость, заменившая глупость, остается глупостью; переход на другую точку зрения не дает знания, и тот, кто объявил себя мудрым, совершенно не обязательно таковым является.
Если человек знает истину, не столь уж важно, как он ее называет и как пытается выразить невыразимое. Буддист, который видит в статуе Будды символическое воплощение жизненного принципа в память о реально существовавшем некогда человеке, в котором этот принцип проявил себя наиболее полно, человеке, которому хотелось бы подражать, и возлагает у ног статуи цветы и плоды, столь же близок к предвечной истине, как и христианин, для которого образ Иисуса из Назарета есть выражение высшего идеала.
Множество усилий и огромное количество времени было потрачено на то, чтобы доказать или опровергнуть, что основатель христианства — человек, на самом деле живший в Палестине в начале новой эры. Может, конечно, историку и очень интересно узнать, существовал ли человек по имени Иисус, или Иешуа, и если был, то когда, но для дела спасения человека этот вопрос не представляет особой важности. Люди — только формы, и, как таковые, они ограничены, являясь всего лишь частью целого, а целое не может зависеть от части. Если Иисус, как его описывают в Новом Завете, действительно существовал, он, несомненно, был величайшим Адептом и поистине «Сыном Божьим», как и всякий, в ком пробудился божественный Дух, осознавший себя Сыном Божьим[75] и воплощением Слова. Насколько мы можем судить, он был совершеннейшим воплощением духа истины среди всех, кто когда-либо жил на Земле, но истина существовала и до него, и она — не в надежде на то, что некто спасет человечество от зла; эта внешняя форма — всего лишь ее выражение. Те, кто верит в дух Христа, — неважно, верят ли они при этом в Его действительное существование, — истинно верующие, а те, кто не следует Его заповедям, но верят в него как в личность, почитают форму без жизни — иллюзию.
