Из письма: «Работаю я в торговле. После работы все выпивают, а я не пью. Может быть, из-за этого выгляжу в своем коллективе белой вороной. Чувствую к себе неприязнь, и это меня сильно нервирует. Иногда даже ноги не несут меня на работу, так тошно делается, что рассказать невозможно. Да и в школе, когда была еще ребенком, чувствовала себя лишней. Никто со мной не дружил в детстве, никто и теперь со мной дружить не хочет. Ольга».
Очертите на земле круг осиновой веткой. Встаньте в круг босыми ногами, триждя перекреститесь и скажите:
Чтобы люди испытывали к человеку уважение и любовь, в первый день Пасхи умываются святой водой, в которую кладут три крашеных яичка, говоря при этом:
Тот, кто знает эти заговоры, никогда в жизни не испытает голода, потому что если у человека есть хлеб, то он будет жить.
Времена бывали разные. Было время, когда люди в поле колоски собирали, только чтобы спасти себя и своих детей от смерти.
Но те, кто знал тайные слова заговоров на хлеб, не претерпели ужаса голода. В качестве примера привожу одно письмо на эту тему:
«Батька мой ушел на фронт и сгинул. Три года не было от него вестей. После очередной бомбежки мы остались без крова. Мама и мой брат вынуждены были уехать из места, где мы прожили всю нашу жизнь. По направлению мы приехали в деревню Нечаевку, и нас подселили к одной женщине. Пока мы ехали, нас обокрали, и мама, видимо, перенесла тогда инфаркт на ногах. В дороге она еще хоть как-то держалась из-за нас, своих маленьких детей. А уже на месте, в доме бабы Кати, она совсем свалилась, лежала и не поднималась. Мысль, что в такое ужасное время у нас украли последнее, совершенно ее разрушила. Видимо, она без конца думала об этом, чувствуя себя виноватой, что не смогла уберечь то, что хоть как-то могло нам помочь выжить. Со страданием в голосе она говорила об украденных колечках, серьгах и тех немногих ценностях, которые были бы хоть каким-то подспорьем в голоде и разрухе.
Хозяйка, баба Катя, увидев в очередной раз мамины слезы, села возле нее на низкую табуретку и стала говорить:
– Давай договоримся, Нина, так. Чтоб ты больше не плакала, детей и меня не расстраивала. Украли и украли, забудь. Хочешь верь, хочешь не верь, но, пока я жива, голода ты не почувствуешь. Дети и ты всегда будете сыты. Но только чтобы ты никогда и нигде об этом не говорила.
Она оглянулась на печь, где мы с братом спали. Вернее, брат спал, а я делала вид, что сплю. Комнатка была маленькая, и я все слышала, да и слух у меня был хороший, как, впрочем, у всех молодых людей. Я слышала, как мама жалобным голосом говорила бабе Кате, что боится смерти, боится за нас, детей, и что она понимает, что баба Катя ее просто успокаивает, а на самом деле, как это она, старый человек, может прокормить нас всех. Ведь судя по тому, как она живет, надеяться не на что. Еще мама говорила, что видела, как целые семьи умирали от голода, и лучше уж она сразу порешит себя и своих детей.
Услышав отчаянные слова моей мамы, баба Катя наклонилась еще ниже к ней и сказала почти шепотом, но я все равно все слышала:
– Ниночка, деточка, нельзя брать на свою душу грех самоубийства и грех убийства невинных детей. Говорю тебе: я знаю молитву, через которую Господь дает хлеб, но это моя тайна, доставшаяся от моей прабабки. Я бы тебе никогда об этом не сказала, но я уже не могу видеть, как ты надрываешь свой больное сердце слезами. Если ты и не решишься на самоубийство, так все равно изведешь себя слезами. Умрешь, что я с твоими детками буду делать, ведь мне уж много годков. Я уже старей поповой собаки. Хлеба будет достаточно, но только нельзя будет этим хлебом торговать и давать взаймы тем, чье имя не названо в молитве о хлебе.
