Залилась я горькими слезами, белый свет мне в копеечку показался. Пошла тогда монашенка к настоятельнице и, видно, ей обо мне все рассказала. Привели меня к ней по ее разрешению. И стала я просить, умолять объявить мне послушницу Аграфену, дать мне возможность с ней поговорить. Но настоятельница ни в какую не соглашается. Тогда я сказала ей, что не верю тому, чтобы Господь у такого святого порога, как этот монастырь, отказал бы мне в своей помощи, хотя бы через своих верных служительниц, ибо для чего тогда этот дом стоит, если не для помощи тем, кто находится в великом отчаянье. Я говорила настоятельнице:
– Разве легче будет Вам, если я не снесу больше этого испытания и покончу с собой и со своим несчастным сыном, чтобы уже не мучиться и не страдать, ибо всякое терпение может быть переполнено.
Не знаю, слова мои ее убедили или сам Бог, только позвала настоятельница послушницу и велела ей проводить меня в келью к той, к которой я приехала.
Когда я вошла в маленькую комнату, то увидела стоящую на коленях очень старую женщину. Послушница закрыла за моей спиной дверь, а я стала ждать, когда затворница дочитает свои молитвы.
Наконец она поднялась с колен, и мы присели с ней на деревянные лавки. Стала я рассказывать ей о своем Никите, о том, что он всегда был добрым сыном. Помогал мне по дому, сочинял и пел песни под гитару. Учился легко и успешно. И какой он теперь стал невменяемый. А главное, я даже не знаю и никогда не узнаю, что же с ним такое случилось, что он потерял себя и свой разум. Сам он этого, видимо, не помнит, потому что, сколько бы я его ни спрашивала, только лоб морщит, но вспомнить ничего не может.
Еще я сказала, что сын мой приехал со мной, что он сидит в монастырской сторожке со сторожем. Аграфена (новое ее имя я по ее просьбе не называю) велела привести к ней Никиту. Посадила она его перед иконой Спасителя и сказала:
– Лечить я его не буду а вот вспомнить ему дам, чтобы ты знала, от чего он занедужил. Я буду читать про себя сильную молитву на его ангелахранителя и он отворит его разум для памяти. Язык его будет рассказывать, как и из-за чего приключилась с ним беда эта. Но помни, матушка, чтобы ни слов твоих, не рыданий ни я, не его ангел-хранитель не услышали, потому что тут же дверь его памяти захлопнется и ты уже никогда правды о его горе не узнаешь. Сиди как немая, молчи и слушай.
То, что стало происходить дальше, нельзя объяснить не чем иным, как одним словом – чудо. Мой сын стал говорить, а точнее, рассказывать совершенно дикую историю, которая перевернула все мое представление, в том числе о своем собственном ребенке.
Я буду рассказывать его историю по возможности в том же порядке и буквально так, как она прозвучала для меня. Упущу только незначительные детали, которые, на мой взгляд, не столь значительны и серьезны.
Голос сына звучал глуховато, как спросонья, но мне было слышно каждое слово его рассказа:
«Я очень рано стал интересоваться, как устроена женщина. Не знаю, во сколько у других детей просыпается интерес к противоположному полу, а я в девять лет вовсю занимался онанизмом. Несколько раз я влюблялся в одноклассниц. Потом я имел связи со многими женщинами, но все они были гораздо старше меня. Не знаю, чем я их привлекал, но я видел, что они действительно сильно любили меня и переживали, если я с ними шел на разрыв.
Иногда у меня были романы сразу с двумя-тремя дамами.
О моей личной жизни не знал никто, ни родные, ни друзья. Мама, так та вообще, видимо, считала меня святым и чистым мальчиком. Я никогда не думал, хорошо ли я поступаю, имея и обманывая сразу нескольких женщин. Мне нравилось чувствовать себя падишахом. Мысленно я возводил одну из своих женщин в старшую жену (по возрасту), самую пылкую и красивую я звал «любимая жена». Постепенно мне действительно захотелось заиметь сорок жен. И я дал себе слово, что так оно и будет.
Знакомиться с женщинами достаточно легко. Я хотел, чтобы в моем гареме были по виду и возрасту абсолютно разные жены. Одна женщина была старше моей матери на десять лет. Сперва она настороженно относилась к моим ухаживаниям, ей не верилось, что такой юнец может потерять из-за нее голову. Но я был упорен. Я писал ей стихи и песни, покупал цветы, стоял перед ней на коленях и говорил, что отравлюсь, если она не будет принадлежать мне. Наконец она сдалась. Но я сказал ей, что хочу видеть ее в фате и чтобы наша ночь началась после нашей тайной с ней свадьбы.
Никогда не забуду, как ее увлекла эта моя мысль. Она купила себе фату, белое платье, два кольца, и мы вдвоем отметили нашу свадьбу.
Я ей говорил, что на регистрацию мы пока не можем рассчитывать, так как моя мать вряд ли разрешит мне этот брак. А поскольку у нее больное сердце, то лучше пока скрыть происходящее между нами.
Я бывал у нее два-три раза в неделю, оправдывая это тем, что учусь и к тому же за больной матерью должен быть тоже уход.
В то же время я знакомился также со следующими своими женщинами, действуя по той же, не дающей сбоя программе или, точнее сказать, плану.
