Рядовой из Индианаполиса по имени Буррафс выиграл шестьсот двадцать долларов из фонда Илии после того, как лейтенант был убит осколочной гранатой за тридцать два дня до окончания его срока. После этого нас, ничего не подозревающих, передали в руки Гарри Биверса, Потерянного Босса, самого худшего лейтенанта на свете. Рядовой Буррафс погиб неделей позже в долине Драконов вместе с Тиано и Кельвином Хиллом и многими другими, когда лейтенант Биверс завел нас на минное поле, где мы провели сорок восемь часов под огнем двух батарей вьетконговцев. Думаю, что мать Буррафса там, в Индианаполисе, потом получила эти шестьсот двадцать долларов.
Стивену Кингу
Первое воспоминание Фи – образ огня, не настоящего огня, а воображаемого, взвивающегося вверх над огромной решеткой, на которой лежал обнаженный человек. Этому образу сопутствовало воспоминание о том, как отец хватается за телефон. На мгновение его отец, Боб Бандольер, единственный король в этом королевстве, показался Фи резиновым от шока и будто бескостным. Он повторял одно и то же, и во второй раз пятилетний Филдинг Бандольер, маленький белокурый Фи, увидел языки огня, скачущие по чернеющей на решетке фигуре.
– Я уволен? Должно быть, это шутка.
Пламя охватило маленького человечка на наклонной решетке. Человек открыл рот и издал скрипучий звук. Это был ад, и это было интересно. Фи тоже обожгло это пламя. Отец заметил, что ребенок смотрит на него, и ребенок тоже увидел, что его присутствие обнаружили. Лицо отца пылало огнем боли и злости, а у Фи все похолодело внутри.
Негнущейся левой рукой отец показал ему на дверь. В темноте их квартиры белая, хрустящая рубашка Боба Бандольера сияла, как привидение.
– Вы знаете, почему я не прихожу на службу, – сказал отец. – Но это не тот случай, когда у меня есть выбор. Вы никогда, никогда не найдете человека более преданного, чем…
Он слушал, сгибаясь все ниже и ниже, словно сдавливая в груди пружину. Фи, крадучись, попятился через комнату, стараясь не производить никакого шума. Достигнув дальней задней стены, инстинктивно опустился на колени и пополз дальше, все еще глядя, как его отец сгибается над телефоном. Фи наткнулся на темный пушистый комок, кошку Джуд, сгреб ее и прижимал к груди до тех пор, пока она не перестала сопротивляться.
– Нет, сэр, – произнес отец. – Если вы хорошенько подумаете о том, как я работаю, вам придется…
Он выдохнул изо рта воздух, все еще сжимая пружину. Фи знал, что отец ненавидит, когда его перебивают.
– Я понимаю, сэр, но человек с моей зарплатой не может позволить себе нанять сиделку или няньку и…
Еще один громкий выдох.
– Разве нужно рассказывать, что творится сейчас в больницах? Инфекции, постоянная сырость и… Мне приходится лечить ее дома. Не знаю, в курсе ли вы, сэр, но те ночи, когда меня не было в отеле, можно пересчитать по пальцам.
Медленно, словно осознав нелепость своей позы, отец Фи начал выпрямляться.
– Иногда мы молимся.
Фи увидел, как воздух вокруг отца потемнел и наполнился маленькими сверкающими штучками, которые кружились, мерцали и слепили своим блеском, а потом исчезали. Джуд тоже их видела и прижалась к мальчику еще плотнее.
– Что ж, конечно же, вы имеете полное право на собственное мнение по этому вопросу, – сказал отец, – но вы сильно ошибаетесь, если считаете, что мои религиозные убеждения каким-либо образом…
– Я с этим совершенно не согласен, – сказал отец.
– Я уже объяснял, – говорил он. – Почти каждую ночь, с тех пор как моя жена заболела, мне удавалось выйти на работу. Вы знаете мое отношение к службе, сэр, мою абсолютную преданность…
– Мне очень жаль, что вы так считаете, сэр, – продолжал отец, – но вы делаете очень большую ошибку.
– Я действительно думаю, что вы совершаете ошибку, – сказал отец.
Маленькие белые танцующие линии крутились и мерцали в воздухе, как фейерверк.
Фи с Джуд восхищенно таращились на них из дальнего угла.
Отец мягко повесил трубку и поставил телефон назад на столик. Его лицо неподвижно застыло в молитве.
Фи посмотрел на черный телефон на маленьком столике между большим креслом и полосатым из-за жалюзи окном: трубка, похожая на пару опущенных ушей, круглый диск. А рядом фарфоровый олень обнюхивает фарфоровую олениху.
Тяжелые шаги направились к нему. Джуд нашла себе теплое местечко рядом с Фи. Его отец быстро приближался: сияющая белизной наглаженная рубашка, темные брюки, галстук, отполированные туфли. Его усы – две жирные запятые – были похожи на съемные украшения.
Боб Бандольер нагнулся, подхватил Фи своими толстыми белыми ладонями под руки, как игрушку. Поставил ребенка на ноги и, нахмурившись, посмотрел на него.
Потом отец ударил сына по лицу и толкнул назад. Фи был слишком ошеломлен, чтобы заплакать. Когда отец ударил его по другой щеке, колени мальчика подогнулись, и он начал оседать на ковер. Его щеки горели. Боб Бандольер снова наклонился. Серебряный свет из окна начертил сияющую белую линию на его темных волосах. Фи закрыл глаза и громко зарыдал.
– Знаешь, почему я сделал это?
