– Не на все время, – уточнил отец. – Тебе не надо видеть всю процедуру, просто оставайся в дверях. Я всего лишь хочу, чтобы ты меня слышал.
Боб Бандольер положил руку на плечо Фи и показал ему, где можно стоять.
– Сегодня будет грязновато, – сказал он.
Запах из спальни забрался в самую глубину носа Фи и перехватил горло. Боб Бандольер поставил поудобнее ведро, схватил одеяло где-то у подбородка жены и отшвырнул его к краю кровати.
Руки матери дернулись вверх, потом упали, локти согнулись. Под одеялом лежала простыня, плотно прилегающая к маминому телу. Водянистые коричневые пятна проступили на ткани в области талии и бедер.
– Ладно, как-нибудь, – сказал Боб и, захватив простыню одной рукой, пошел вдоль кровати, снимая ткань с тела жены.
В ногах он выдернул конец простыни из-под матраса и осторожно собрал все в кучу.
Со своего места в дверях Фи видел желтые ступни матери, от которых в стороны торчали отросшие скрученные ногти; тощие лодыжки, заканчивающиеся слегка приподнятыми коленями; костлявые бедра – они как палки исчезали в большом полотенце из «Св. Олвина», которое отец накинул ей на пах. Когда-то белое, теперь это полотенце было покрыто такими же водянистыми коричневыми пятнами, просочившимися через простыню. Над полотенцем маленький вздутый живот; два четко выделяющихся ряда ребер; маленькие плоские груди и коричневые соски; плечи с ввалившейся плотью, из которой рвались на свободу ровные, тонкие кости; морщинистая, в ямках, шея; и над всем этим – откинутое на подушку в мягком гнезде волос знакомое и безмятежное лицо матери.
– И откуда это все берется? Она же почти не ест… Держись, дорогая, мы должны убрать все это с тебя.
Преданный Боб Бандольер пытается двумя пальцами стянуть мокрое полотенце, дергая его за складки. Из-под полотенца появляются острые, как ножи, кости таза и удивительно густой кустик на лобке – удивительно потому, что Фи ожидал увидеть лысый, розовый кусочек кожи, что-то вроде того, что бывает между ног у кукол. Если вся остальная кожа у мамы цвета пожелтевшего молока, то места, скрытые под полотенцем, отличались буйством красок: молочно-шоколадные пятнышки и большие пятна, разбросанные по пламенеющим красным бедрам, и настоящие клочки и куски голубой и зеленой плоти, исчезающие там, где должны находиться ягодицы. Вот из этой раны, окруженной испаряющейся плотью, исходил запах, наполнявший всю квартиру.
Сердце Фи заледенело, и дыхание в легких превратилось в лед.
Глубоко в дыре рваной плоти, которая была маминым низом, полоской белела кость.
Отец провел капающей губкой у нее под руками, по зарослям на лобке и красно-серой, обвисшей плоти между ног. Через каждые несколько секунд отец выжимал губку в ведро. Он пошлепал по громадным пролежням.
– Это появилось совсем недавно, я думал, такого не будет, если держать ее в чистоте, но… что ж, я делаю все, что могу.
Он потрогал странно жесткую нижнюю простыню.
– Видишь это? Резина. Просто вытираешь, и она опять как новенькая. Если бы не эта штука, нам бы уже пришлось сменить не один матрас. Правда, милая?
Его отец знал, что он в кино.
– Принеси мне еще одно полотенце и простыню из бельевой.
Когда Фи снова вернулся в комнату, отец вытирал резиновую подкладку чистым куском старого полотенца. Он кинул полотенце сверху на груду простыней и взял чистое белье из рук Фи.
– Теперь мы с тобой команда.
Он положил белье на край кровати, выполоскал губку и легко и быстро протер резиновую штуку.
– Не знаю, рассказывал ли я тебе когда-нибудь о своей войне, – сказал он. – Теперь ты уже достаточно взрослый, чтобы начать кое-что понимать.
Фи казалось, что сердце его совсем перестало биться. Во рту стало сухо, как в пустыне.
– Эта война совсем не пикник.
Боб Бандольер наклонил свою жену на бок и протер под ней, взял свежее полотенце, расстелил и опустил Анну на место. Ногти на ее ногах щелкнули друг о друга.
– Я хочу рассказать тебе кое-что – это имеет отношение к розам. – Он с улыбкой посмотрел на Фи. – Ты же знаешь, как я отношусь к розам.
Фи знал, как отец относится к розам.
В ногах у Анны Бандольер Боб развернул чистую простыню и, взмахнув ею, как парусом, накрыл ее тело.
– Я сходил с ума от роз даже тогда. Но я такой человек, я не просто их выращивал, я ими интересовался. Я их изучал.
Он подоткнул простыню под матрас.
Боб Бандольер расправил простыню на теле жены, и Фи увидел, как он мысленно представляет себе тоннель за отелем «Св. Олвин».
– Есть один сорт, один цвет роз, который пока никому и никогда не удавалось вырастить. Никогда на свете не было голубой розы. По-настоящему голубой. Ее можно назвать Святым Граалем.
Отец поднял маме одну руку, потом другую и просунул под них простыню.
Он отступил назад, чтобы оценить простыню. Еще раз резко дернул ее, чтобы лежала ровно. Затем снова отошел назад с видом художника, оценивающего только что законченное произведение.
