Он стоял, прислонившись к кирпичной стене, футах в десяти по аллее, идущей от задней двери клуба. Дверь за мной со стуком захлопнулась, но Хэт не открыл глаза. Его лицо было поднято вверх, и по нему разливалось спокойствие спящего человека. Он выглядел изможденным и прозрачным, слишком хрупким, чтобы двигаться. Я бы ушел назад в клуб, но он достал сигарету из пачки в кармане рубашки, зажег спичку, прикурил и откинул спичку в сторону – и все это, не открывая глаз. По крайней мере он не спал. Я сделал шаг в его сторону, и глаза Хэта открылись. Он взглянул на меня и выпустил белый клуб дыма.
– Будешь? – предложил он.
Я не понял, что он имел в виду.
– Можно мне поговорить с вами совсем недолго, сэр? – спросил я.
Он опустил руку в один из карманов пиджака и вытащил бутылку в полпинты.
– Попробуй.
Хэт открутил пробку, поднял бутылку и сделал несколько глотков. Затем протянул бутылку мне.
Я взял ее.
– Я приходил сюда часто, насколько мог.
– Я тоже, – сказал он. – Давай пей.
Я глотнул из бутылки – джин.
– Я очень сожалею о вашем сыне.
– Сыне? – Он поднял на меня глаза, словно стараясь понять, что я имею в виду. – У меня есть сын, там, на Лонг-Айленде. Он со своей мамочкой.
Хэт снова выпил и посмотрел, сколько осталось в бутылке.
– Значит, он не умер.
Следующие слова он произнес медленно, с удивлением:
– Никто… не говорил… мне… об… этом.
Он тряхнул головой и сделал еще глоток джина.
– Черт. Разве может такое быть, что мальчик умер, а мне не сказали? Мне надо об этом подумать, знаешь ли, мне на самом деле надо об этом подумать.
– Я о том, что вы сказали со сцены.
Он помотал головой и уставился в пустое пространство перед собой.
– Ух-ух. Это так. Я сказал это. Мой сын скончался.
Я будто разговаривал со сфинксом. Мне оставалось только ринуться в омут с головой.
– Сэр, на самом деле есть причина, почему я вышел сюда, – сказал я. – Я бы хотел взять у вас интервью. Как вы считаете, возможно ли это? Вы – великий музыкант, а в прессе о вас почти ничего не пишут. Может, мы могли бы договориться на какое-то определенное время, и я бы задал вам несколько вопросов?
Он посмотрел на меня своими бесцветными, затуманенными глазами, и мне стало интересно, видит ли он меня вообще. А потом я почувствовал, что, несмотря на свое состояние, он видел все, видел во мне такие вещи, которых не мог видеть даже я сам.
– Ты пишешь о джазе?
– Нет, я студент. Мне просто очень хочется сделать это. Думаю, что это важно.
– Важно. – Он сделал еще один глоток из бутылки и опустил ее обратно в карман. – Быть хорошим, взяв важное интервью.
Он стоял, прислонившись к стене, с каждым словом отдаляясь от меня. Я стал настаивать только потому, что взялся за это дело и не хотел отступать, но я уже начал терять веру в проект. Причина, по которой у Хэта никогда не брали интервью, заключалась в том, что обычный американский английский был для него иностранным языком.
– Не могли бы мы побеседовать после того, как ваш ангажемент в клубе закончится? Я готов встретиться с вами в любом удобном для вас месте.
Я говорил и ни на что не надеялся. Хэт был не в том состоянии, чтобы помнить, что он должен делать дальше, после окончания своего ангажемента. Я не представлял себе, как он каждую ночь добирается до Лонг-Айленда.
Хэт потер рукой подбородок, вздохнул и вернул мою веру в него.
– С этим придется немного подождать. После того как я закончу здесь, я поеду в Торонто на две ночи. Потом до тридцатого выступаю в Хартфорде. А после этого можете приходить.
– Тридцать первого? – спросил я.
– Часов в девять-десять, где-то так. Будет прекрасно, если принесете чего-нибудь освежающего.
– Хорошо, отлично, – сказал я, думая о том, смогу ли вернуться последним поездом оттуда, где он жил. – А куда на Лонг-Айленд мне приехать?
Его глаза широко открылись от притворного ужаса.
– Не надо ездить на Лонг-Айленд. Приходите ко мне. В отель «Альберт», угол Сорок девятой и Восьмой. Комната 821.
Я улыбнулся ему – по крайней мере одну вещь про него я угадал. Хэт не жил в Виллидже, он жил в отеле на Манхэттене. Я попросил у него номер телефона и записал вместе с остальной информацией на салфетке из клуба. Сложив салфетку в карман пиджака, поблагодарил его и повернулся к двери.
– Важный, как я не знаю что, – произнес он своим мягким, тающим голосом.
Я тревожно обернулся, но он уже снова задрал голову к небу, а глаза его закрылись.
– «Индиана», – сказал он, почти пропев это слово. – «Лунный свет в Вермонте», «Я подумал о тебе», «Фламинго»…
