Я пришел как раз перед началом первого сета и занял столик в дальнем конце зала. Большинство столиков было занято – слава Хоуса гарантировала ему аншлаг. Хоус вошел в зал через дверь в центральной части зала и проследовал к своему пианино только через несколько минут после того, как объявили первый сет. За ним шли басист и барабанщик. Хоус выглядел как более успешная версия молодого человека, которого я видел в Нью-Йорке, и единственным признаком его возраста была серебристая седина в волосах, таких же непослушных, как раньше, да и, пожалуй, маленький животик. Его манера игры, казалось, тоже не изменилась, но я слушал его не так, как тогда. Хоус все еще был хорошим пианистом – без сомнения, – но теперь он только скользил по поверхности песен, которые играл, используя свою прекрасную технику, чтобы украсить их мелодии. Это манера игры, которая становится тем менее выразительной, чем внимательнее ее слушаешь, – если слушать вполуха, возможно, она звучала бы шикарно. Мне было интересно, всегда ли Джон Хоус обладал этой поверхностностью или просто утратил страсть к джазу за то время, пока не играл.
Конечно же, он не звучал поверхностно, когда я слышал, как он играл вместе с Хэтом.
Наверное, Хоус тоже вспомнил о своем старом товарище, потому что в первом сете он сыграл «Любовь пришла», «Слишком трудно выразить словами» и «Подпрыгнула шляпа». В последней из этих композиций ритм вдруг одновременно смягчился и усилился, и музыка превратилась в настоящий, неподдельный джаз. Хоус выглядел очень довольным, когда встал из-за пианино. Полдюжины фанатов ринулись к нему навстречу, пока он спускался со сцены. В руках у большинства из них были старые пластинки, которые они принесли, чтобы взять автограф.
Несколькими минутами позже Хоус уже стоял у края барной стойки, потягивая, как позже выяснилось, содовую. Он стоял рядом со своими музыкантами, но не разговаривал с ними. Мне захотелось узнать, были ли его намеки на Хэта умышленными, и я встал из-за стола и направился к бару. Хоус краем глаза заметил мое приближение, не остановив, но и не приблизив меня взглядом. Когда я представился, он мило улыбнулся, пожал мою руку и выжидающе посмотрел на меня.
Сначала я сделал несколько пустых замечаний относительно разницы между выступлениями в клубах и дирижированием в концертных залах, и Хоус ответил мне банальным согласием, что да, это разные вещи.
Потом я рассказал ему, что видел, как он играл с Хэтом много лет назад в Нью-Йорке, и тогда Хоус повернулся ко мне с неподдельным удовольствием на лице.
– Правда? В том маленьком клубе на площади Святого Марка? Действительно было весело. Наверное, я думал сейчас об этом, потому что сыграл несколько песен из тех, что мы исполняли тогда.
– Именно потому я и подошел, – сказал я. – Я тогда получил одно из сильнейших впечатлений от музыки в жизни.
– Не только вы, я тоже. – Хоус улыбнулся сам себе. – Иногда я просто не мог поверить в то, что он вытворял.
– Это было шоу, – сказал я.
– Да. – Он задумчиво отвел взгляд. – Великий человек был. Не от мира сего.
– Я в некотором роде свидетель этого, – сказал я. – Я брал у него то интервью, что было опубликовано в «Даунбите».
– О! – Хоус впервые за всю беседу посмотрел на меня с искренним интересом. – Да, это действительно рассказывал он.
– Большую часть по крайней мере.
– Вы кое-что приврали?
Теперь он смотрел с еще большим интересом.
– Мне нужно было сделать интервью читабельным.
– О да, конечно. Нельзя же было вставлять все его «динь-динь» и «дин-дон».
Это были элементы собственного кода Хэта. Хоус улыбнулся этому воспоминанию.
– Когда он хотел сыграть блюз в соль мажоре, он просто наклонялся ко мне и говорил: «Сольз, по-жал-ста».
– Вы хорошо были с ним знакомы? – спросил я в полной уверенности, что ответ будет отрицательным: я не думал, что кто-то мог близко знать Хэта.
– Достаточно хорошо, – ответил Хоус. – Пару раз, примерно в пятьдесят четвертом – пятьдесят пятом, он приглашал меня к себе в гости, в дом его родителей, я имею в виду. Мы сдружились во время музыкального турне, и дважды, когда были на юге, он спрашивал, не хочу ли я поесть хорошей домашней еды.
– Вы были в его родном городе?
Он кивнул.
– Его родители принимали меня. Они были интересными людьми. Его отец, Рэд, был, наверное, самым светлым из чернокожих, которых я видел. Он даже мог сойти за белого, но не думаю, что такая мысль когда-либо приходила ему в голову.
– Семейный ансамбль тогда еще существовал?
– Нет, по правде говоря, я не думаю, что к концу сороковых у них было достаточно работы. В самом конце они приглашали саксофониста и барабаншика из школьного ансамбля.
– Отец его был дьяконом или что-то в этом роде?
Хоус поднял брови.
– Нет, Рэд был баптистским священником. Он управлял церковью. По-моему, это он и организовал ее.
– Хэт рассказывал мне, что его отец играл на пианино в церкви, но…
– Если бы он когда-нибудь оставил служение Господу, из него вышел бы знаменитый пианист.
