Когда они ушли, глубокая дрожь сотрясла плечи болотниц – если то, что у них было, вообще можно было назвать плечами. Дрожь продолжалась, пробегая не только по их телам, но и по самой реке, и в кромешной тьме ночи река засияла глубоким, ярким золотом.
Болотницы все как одна испустили протяжный, негромкий выдох, вынырнув из воды и обратив к звёздному небу лица, вновь ставшие человеческими.
Когда они снова начали петь, их песня была уже иной. Она больше не навевала безнадёжность и страх, она была гармоничной и исполненной надежды. Это была песня печали и тоски, песня, которая могла бы довести человека до слёз, если бы её кто-нибудь услышал, но она также могла бы пробудить его сердце. Эта песня была похожа на тёплое объятие, на целительный плач и на восход солнца нового дня, и всё это одновременно.
И когда они пели, Топи вокруг них дрогнули, почти незаметно, как дыхание спящего котёнка за мгновение до того, как он проснётся.
Лабиринтовое Дерево простирало ветви над целым акром земли по другую сторону Соблазн-реки от деревни. В прежние времена, до смерти Озириса, дети посещали это дерево не реже двух раз в неделю: либо в рамках школьной экскурсии, либо во время семейных пикников, либо просто для того, чтобы поиграть на свежем воздухе после уроков. Лабиринт из стволов и листьев был идеальным местом для игры в прятки.
Однако сейчас Лабиринтовое Дерево настолько отличалось от того, каким оно было всего неделю назад, во время праздника Солнцестояния, что трудно было поверить – это то же самое дерево, тот же самый акр ветвей и листвы, настолько густой и раскидистый, что полностью заслонял ночное небо.
Сейчас, в отличие от того вечера, когда Ларкин была тут в прошлый раз, здесь не было ни музыки, струящейся в воздухе, ни гула голосов, ни людей, толпящихся вокруг. Теперь единственным звуком были шаги детей, а единственным движением – лёгкое покачивание висячих корней на ветру.
Но Ларкин не могла не вспомнить дядюшку Озириса: как он пробирался сквозь густую толпу с хитрой улыбкой, пожимал руки и вёл светскую беседу, прежде чем подойти к ним.
«Я услышал, что какие-то дикие дети учиняют тут беспорядки, и решил, что они, должно быть, мои».
Теперь они снова оказались здесь, всё ещё дикие и, вполне возможно, ещё больше склонные к нарушению порядка, чем раньше, – вот о чём думала Ларкин. Разница была в том, что на этот раз они больше не были его детьми. О, она знала, что они не осиротели – у них по-прежнему было трое родителей на четверых, – но это было отнюдь не то же самое. Какая-то часть их душ теперь чувствовала себя невостребованной. Брошенной.
– Я устал, – сказал Дэш, отставая от остальных и волоча ноги, словно его ступни были сделаны из камня. – Мы можем остановиться?
– Нет, – ответила Корделия, даже не удостоив его взглядом и продолжая решительно двигаться вперёд. – Мы слишком близко к деревне – мы должны идти дальше и пройти как можно больше, пока никто не понял, что мы ушли.
– Но, Кор, уже так поздно, что почти рано, – напомнил Дэш, хныча, – он прибегал к этому приёму только тогда, когда был совершенно измотан.
– Это и есть поздно. И рано. И то, и другое, я думаю, – отозвалась Ларкин, и её голос звучал неуверенно. Она знала, какой упрямой бывает Корделия, когда что-то задумает, и насколько невозможно её иногда образумить. Но Дэш был прав, Ларкин тоже устала, как и Зефир. Она подумала, что Корделии и самой не помешало бы отдохнуть несколько часов, хотя та ни за что не призналась бы в этом. – Может быть, отдых – хорошая идея, всего лишь ненадолго вздремнуть, – продолжила Ларкин. – Наши мамы ещё какое-то время не догадаются, куда мы идём, а потом им придётся пересечь реку, и мы знаем, что это нелегко.
Корделия нахмурилась, но не сказала «нет».
– Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, – подхватил Зефир.
Корделия закатила глаза.
– Хорошо. Только ненадолго, пока не взойдёт солнце, – сказала она.
Они не подумали взять с собой одеяла или подушки, но воздух был таким тёплым, а земля такой мягкой, что это практически не имело значения. Через несколько мгновений Зефир и Дэш уже спали, их глубокое ровное дыхание было единственным звуком под пологом Лабиринтового Дерева.
– Корделия? – прошептала Ларкин через несколько минут.
– М-м-м? – отозвалась Корделия, и, как бы та ни бодрилась прежде, Ларкин понимала, что подруга уже на грани сна.
– Что будет, если у нас ничего не получится? – спросила она.
Корделия повернулась к Ларкин и приподнялась на локте, подперев щёку ладонью и открыв глаза, чтобы посмотреть на подругу. Её взгляд был укоризненным, и Ларкин захотелось взять свои слова обратно. Она не знала, зачем вообще их произнесла. Она тоже хотела вернуть Озириса, она тоже по нему скучала – может быть, не так сильно, как Корделия и Дэш, учитывая, что он был их отцом, – но она всё равно чувствовала его потерю, как зияющую дыру в груди. Но ей уже приходилось испытывать разочарование в магии – в последний раз здесь, под сенью Лабиринтового Дерева, – и она должна была спросить.
