За этими разговорами мы подъехали к «ДоминИку». Он располагался на Невском, недалеко от Полицейского моста. Неброский, но прекрасно выполненный фасад из серого гранита, начищенная до зеркального блеска медь дверных ручек и огромное, безупречно чистое окно, откуда лился мягкий приглушенный свет. Импозантный, похожий на отставного генерала швейцар в элегантной ливрее распахнул перед нами тяжелую дубовую дверь.
Едва мы переступили порог, как из полумрака вынырнул метрдотель. Увидев Кокорева, он мгновенно изогнулся в почтительном поклоне.
— Василий Александрович! Какая радость! Какая честь! — самым сладчайшим тоном пропел он. — Прошу! Сейчас подготовлю ваш обычный столик у окна.
Бесконечно отвешивая отрепетированные до совершенства поклоны, он провел нас через весь зал. Нас окружил приглушенный звон дорогого серебра и хрусталя, белоснежные, накрахмаленные скатерти, салфетки и манишки официантов. Кругом разносилась смесь запахов воска, дорогих сигар и тонкого женского парфюма, прихотливо перемешанная с ароматами самых дивных, изысканных блюд.
Когда мы уселись, метрдотель, не уходя, склонился к уху Кокорева и негромко зашептал с таким видом, будто выдает величайшие тайны империи:
— Фленсбургские устрицы сегодня свежи, Василий Александрович, утренний привоз! — И стерлядь паровая… повар сегодня превзошел себя!
— Стерлядь — это всенепременно, — басовито рокотал в ответ Кокорев, внимательно изучая меню, переплетенное в сафьян. — И устриц дюжины три для начала. А что по части кулебяки? Справится этот твой хваленый француз?
Метрдотель даже выпрямился от гордости.
— Не извольте беспокоиться! Кулебяка на четыре угла: с визигой и осетриной, с гречневой кашей и грибами, с молодой капустой и яйцом, с рисом да луком. Как вы любите. Все Федор Кузьмич делает, самолично!
— Вот ее и неси. Да поживее! И «Клико», само собой. Да охладить как следует — вишь, день какой жаркий? Ну и, как всегда, мне квасу, хрену….
Понимающе закрыв глаза, метрдотель тут же отдал распоряжения бесшумным официантам и наконец испарился, я расслабленно откинулся на спинку стула.
Всего час назад я смотрел на мутное зарешеченное стекло, а теперь — на запотевшее серебряное ведерко с ледяным «Клико». Контраст был настолько диким, что вызывал не радость, а глухое злое раздражение.
Кокорев, напротив, был в своей стихие. Широким жестом он велел подавать устриц, стерлядь и еще бутылку.
— Пей, Иван Андреевич! За твое чудесное избавление! — Он осушил свой бокал. — Я ведь, как узнал, чуть ума не лишился. К самому князю Долгорукову кинулся, к шефу жандармов! А тот стена! «Идет следствие, господин купец, не мешайте правосудию». Какое, к лешему, правосудие? Это называется произвол! Замели человека среди бела дня!
— У них такая служба, Василий Александрович, — спокойно услышал я, делая небольшой глоток. Игристое вино казалось кислым. — Подозрительный человек из неблагонадежной польской семьи въезжает в столицу аккурат в тот момент, когда в наместника Царства Польского стреляют. Логично. Им проще изолировать десять невиновных, чем пропустить одного виновного.
— Так ведь стреляли-то в Варшаве! — возмущенно всплеснул руками Кокорев. — А мы здесь! И великий князь, слава Создателю, жив!
— Жив, но обижен на весь мир, — уточнил я, ставя бокал. — Это куда хуже. Что с ним? Подробности представлены?
Кокорев подался вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота.
— Стрелял одиночка, какой-то писатель Ярошинский. Из толпы пальнул, когда князь с супругой из театра выходили. Пуля, говорят, плечо оцарапала. Но Константин Николаевич человек вечный, артист в душе… Тотчас же все бросил и сюда, в Петербург, примчался. Заперся в Мраморном дворце, как в крепости. Никого не принимает, все аудиенции изменил. Сидит в меланхолии и никто не желает видеть.
Я молча вертел в тонкую ножку бокала. Картина складывалась прескверная. Наш главный, высочайший ресурс, наш ключ к Бодайбо, внезапно превратился в недосягаемую цель.
— Значит, прорваться к нему сейчас невозможно, — констатировал я очевидное.
— Никак! — подтвердил Кокорев с досадой. — Я через людей его пробовал, через адъютантов… От ворот поворот! Говорят, его высочество считает, что покушение — это знак сверху. Что все его реформы и либеральные начинания никому не нужны и ведут лишь к разрухе и выстрелам из-за угла.
«Прекрасно, — подумал я. — Все наше многомиллионное дело зависит от настроений одного члена правящей династии, а он впал в депрессию. Это похлеще, чем вести переговоры с акционером, у которого жена сбежала к конкуренту».
— Плохой пасьянс, Василий Александрович, — произнес я вслух. — Ждать, пока его высочество выйдет из сумрачного состояния духа, мы не можем. Французы из ГОРЖД и их покровители не дремлют. Пока мы тут устрицами балуемся, они уже роют под нас новый котлован. Нам нужен доступ к телу. И срочно.
Кокорев тяжело вздохнул, его кипучая энергия, казалось, наткнулась на невидимую стену.
— Да как же его получить, доступ к этому? Не штурмом же Мраморный дворец брать?
Я усмехнулся уголком рта. Штурм… бывал я на штурмах, на настоящих. Больше не хотелось!
