Эта добрая воля, приходившая на помощь безнадежно отчаявшемуся, ужаснула его. Однако вот единственное средство, единственный способ, который он инстинктивно решил не упускать и был готов поддержать готовность Матильды заняться им.
— Увы! — проговорил он, качая головой. — Никто не в силах мне помочь. Примите мою признательность за ваше внимание ко мне, но бывают безвыходные положения. Мое — как раз такое.
Он умолк. Гости по-прежнему болтали и смеялись, с аппетитом продолжая трапезу.
— Не будем больше говорить обо мне, — помолчав, продолжил Гийом. — Это совсем не интересно. Вы выказали дружеские чувства, пригласив меня на этот семейный ужин, где каждому должно только радоваться. Я не должен омрачать своими откровенностями ваше законное удовольствие.
Матильда подняла на него полные бури глаза.
— Не будем говорить о моем удовольствии, — сказала она с большей горечью, чем ей бы хотелось. — Прошу вас, не будем об этом! Не только вам суждено испытывать затруднения, встречать ухабы на своем пути! Подумайте только: и другие подвергаются испытаниям, их ранят в дороге колючие кустарники, о существовании которых они и не подозревали и на чьих шипах остаются частички их самих, их живая плоть! Пресвятая Дева — что вы знаете обо мне? Ничего — не так ли? Как и все остальные. Кто вообще знает что-то о своем ближнем? Только то, что видно глазу, только это!
Гийом с удивлением и несколько смущенный слушал эту женщину, которая обращалась к нему с такой горькой горячностью. В его взгляде мелькнуло сострадание, возможно с каплей соучастия, но он отвел глаза и ничего не ответил. Что еще они могли сказать друг другу?
— Послушайте, дорогая, что-то вы размечтались. Уж не грустно ли вам? — Этьен заботливо и внимательно смотрел на Матильду с той нежной привязанностью во взгляде, которую не переставал выказывать ей. Неожиданно увидев ее рассеянной после оживленности в начале ужина, он забеспокоился. Она знала, как быстро его охватывает тревога. Не то чтобы он в ней сомневался, он считал, что она достойна доверия; но знал также и человеческую натуру, ее ненадежность, перепады настроения, колебания. Мучительная любовь, которую он питал к жене, обострялась с каждым новым искушением. В словах, которыми обменивались она и Гийом, он инстинктивно и безошибочно почувствовал нечто, чего ему следовало опасаться — какое-то ненормальное напряжение.
— Нет, мой друг, мне не грустно, — отвечала Матильда со всей мягкостью, на которую была способна. — Так, ностальгия… Я думала о Флори.
Многие годы она прибегала к всевозможным уловкам, чтобы унять тревогу этого человека, чувства которого уважала.
В этот момент появились два менестреля с намерением оживить заканчивавшуюся трапезу. Они принялись выделывать всякие ловкие штуки, пели, аккомпанируя себе на арфе или свирели, рассказывали забавные истории, метали в цель ножи, танцевали, выкидывали кульбиты и прыгали через обручи.
Сидевший между Изабо и ее дочерью Бертран, посмеиваясь про себя над последней, слушал глуповатые шутки Гертруды. Родившаяся от заезжего ловеласа, который оказался дальновиднее Обри и исчез до ее рождения, наделенная саркастическим умом, в котором проглядывали и клюв, и когти, она испытывала удовольствие, которого не пыталась скрывать, каждый раз, когда представлялся случай позлословить о людях.
Незамужняя, она открыто жила двойной жизнью школьной учительницы и любительницы сомнительных приключений.
«Можно ли судить ее за это?» — спрашивал себя Бертран, когда та, кто вызывала у него эти мысли, вдруг заговорила снова, воспользовавшись тишиной, наступившей после того, как исчезли завершившие свою программу менестрели:
— Через два дня начинаются праздники Майской Любви. Дорогие дамы, вы уже выбрали себе женихов, которые будут ухаживать за вами, пользуясь свободой этого обычая?
У Гертруды были круглые черные, как лакричная таблетка, глаза, в которых всегда искрилась насмешка, и рот с блестевшей от влаги нижней губой, набухшей, как спелая вишня, благодаря чему выражение ее лица смущало подчеркнутой чувственностью.
— Что такое Майская Любовь? — осведомился Гунвальд Олофссон, перестав жевать.
— Это праздники, начинающиеся в конце апреля и продолжающиеся целый месяц, — ответил Арно. — Девушки отправляются в ближайший лес, откуда приносят зеленые ветки и охапки цветов. Они сажают символические деревья — их называют «майскими», устраивают веселые шествия, и каждой разрешается, что приятнее всего, выбрать себе на тридцать дней «жениха», ухаживаниям которого предоставляется полная свобода. Это очень веселый обычай, он очень нравится всем холостякам и незамужним женщинам!
— Именно поэтому-то в мае и не бывает свадеб, — заметил метр Брюнель.
— Ну а что делают замужние женщины, пока девушки развлекаются таким образом? — снова спросил Гунвальд Олофссон.
— Они тоже получают право на некоторые послабления, — рассмеялся Бертран. — Из них обычно выбирают царицу праздников. Весь этот приятный май супруги тоже имеют право выбрать себе партнера для танцев и, как говорят злые языки, не только для этого невинного развлечения.
